Джон несколько месяцев провел на фронте и перенес психологическую травму. Похоже, он был не в состоянии проявлять более глубокие чувства. Да и Фрэнсис слишком хорошо знала: то, что ею движет, это не одно лишь желание и любовь: прежде всего она хотела найти то, что залечило бы ту ее рану, беспрерывно жгущую ее и причиняющую боль, начиная с того летнего дня пять лет тому назад, когда Фрэнсис приехала в Дейлвью и увидела Джона и Викторию в роли жениха и невесты."
"И она действительно нашла успокоение в объятиях Джона, в его горячем быстром дыхании рядом со своим лицом, в его поцелуях, соленых от морских брызг.
Она поняла, что у любви много мотивов и много путей. И иногда, в очень редкие, волшебные мгновения, снова видела девочку и мальчика, которые рука об руку бежали через луг, решив никогда не расставаться…
Все закончилось в последние ноябрьские дни. На улице за окном в воздухе кружились первые снежинки. Джон и Фрэнсис лежали, плотно прижавшись друг к другу, на смятых подушках и одеялах, после холодного дня наслаждаясь теплом своих тел под мягкой периной, когда он неожиданно сказал:
— Я получил сегодня письмо от Виктории.
Фрэнсис не могла слышать этого имени без учащенного сердцебиения. Она восприняла то, что он сказал, как злонамеренное проникновение окружающего мира в нежный кокон, образовавшийся вокруг них.
— От Виктории? Откуда она знает твой адрес?
— Я написал ей, что приехал сюда.
— Зачем?
Джон засмеялся. Казалось, что этот наивный вопрос рассмешил его.
— Ведь ей же сообщили, что я пропал без вести.
Разумеется, я должен был написать ей, что жив и сейчас восстанавливаюсь здесь, на побережье.
— Ты хочешь сказать, что теперь она приедет сюда?
— Конечно, нет. Не думаю, что Виктория одна поедет через всю Англию и в этот бесконечный шторм пересечет Ла-Манш, чтобы попасть во Францию. Это для нее, где бы она ни была, равнозначно фронту.
— Я… — начала Фрэнсис, но Джон перебил ее:
— Виктория — это не ты. Некоторые вещи для нее исключены.
Ей показалось, что она услышала в его голосе некое преисполненное уважения признание, и это примирило ее с ужасом, в который ее вогнала сестра.
Так же непосредственно, как и до этого, Джон сказал:
— Еще одна неделя, и я вернусь в свой полк.
Фрэнсис села в постели.
— Это невозможно, — сказала она. У нее сразу пересохло во рту. — Врач не разрешит.
— Уже разрешил. Я в порядке. Нет никаких оснований оставаться в санатории и строить из себя больного.
Фрэнсис встала с постели и влезла в халат.
