С помощью языка, в буквальном смысле единственной мышцы во всем ее теле, которой она еще могла свободно пошевелить, Фрэнсис, как безумная, боролась с резиновым шлангом, не имея ни малейшего шанса. Сильный позыв к рвоте, которым она отреагировала, когда шланг проник в ее горло, выразился громкими и устрашающими звуками. Жесткий и толстый шланг в ее пищеводе вызывал адскую боль, но еще хуже была тошнота; ужасно было и то, что она боялась задохнуться, что внутри у нее все было напряжено, и это еще больше усиливало муки.
Она издавала несвязные, каркающие звуки, пытаясь сказать своим истязателям, чтобы они отпустили ее, что ее сейчас вырвет и она задохнется… Но никто не обращал на это никакого внимания.
Они закачали жидкое питание ей в желудок. Закончив, стали вытаскивать шланг, еще более грубо и торопливо, чем вводили. Боль была нестерпимой, внутри все горело огнем. Фрэнсис чувствовала себя израненной и разбитой.
Но, несмотря ни на что, несмотря на панику, отчаяние, жестокую внутреннюю боль, у Фрэнсис вновь вскипела ярость — элементарная, неудержимая ярость, которую ничем нельзя было укротить.
"
"Хватка парня, который размыкал ей челюсти, ослабла. Шланг выскользнул. И Фрэнсис со всей силой, которую ей придала эта пытка, вонзила зубы в его руку. Почувствовала, как они прокусили резиновую перчатку, и услышала, как треснула кость. Мужчина заревел. Фрэнсис еще успела бросить взгляд на его мгновенно побелевшее как мел лицо — и упала со стула, потеряв сознание.
На следующий день ей позволили остаться в постели, хотя обычно это было запрещено.
Но надзирательница, которая утром принесла завтрак, — чтобы потом унести его совершенно нетронутым, — бросила на нее лишь беглый взгляд и потом согласно кивнула, когда Фрэнсис едва слышимым голосом попросила разрешения не вставать.
Она ощущала жар от высокой температуры, при каждом вдохе из груди вылетали хрипящие звуки. Ее собственное тело казалось ей разорванным, израненным и обескровленным. Было тяжело говорить и глотать.
У нее постоянно возникали спазмы в животе, и то и дело приходилось плестись к ведру в углу камеры. И это было, пожалуй, самым ужасным. Уже само пользование ведром, если ты не болен, являлось мукой, но настоящий ад испытывали те, у кого возникала рвота или понос.
На завтрак Фрэнсис не хотела ничего пить, потому что глотание причиняло ей нестерпимую боль, но остальные настояли на этом.
— Иначе вы совсем ослабеете, — сказала Кэролайн.
