Камера здесь, конечно, присутствует. Но не пишет. Именно сейчас не пишет. Всё, что здесь произойдёт, останется только между нами. И только от Литвина зависит, выйдет ли он после этого разговора на свободу или сгниёт в тюрьме.
Я бы предпочёл второе. Ибо эта бездушная тварь заслужила такой участи. Но я, в отличие от Олега, думаю о тех людях, которые зависят от него и незаслуженно пострадают. Его супруга и еще не родившейся ребенок ни при чем. Лиза тоже. Поэтому пусть Литвин живет долго. Но вернет мне долг.
Сглатываю в ожидании Литвина.
Гложет меня только Лиза.
Малышка никогда меня не простит. И правильно сделает. Потому что я эгоистичная тварь, которая смотрит ей в глаза, целует, берет каждую ночь ее тело на всех, сука, поверхностях дома и не только, шепчет ей о том, какая она оху*тельная девочка, а за спиной гробит ее отца.
Безжалостно.
Беспринципно.
Подло по отношению к ней. И, возможно, сейчас я воспользуюсь этим, чтобы добиться своей цели. А завтра её розовые очки разобьются и откроют на меня глаза.
Вчера она сказала мне, что я совершенство. Я ее бог.
Завтра я упаду с Олимпа.
И мне тоже будет невыносимо больно. Но механизм мести давно запущен, и назад уже ничего невозможно отмотать. Да и не хочу я. Жажда мести давно выела мое нутро настолько, что болезненный спазм от чувств к Лизе не работает."
"Прикрываю глаза. И вместо того, чтобы анализировать предстоящий диалог с Литвином, я рисую в голове Лизу обнаженную, растерзанную мной в моей кровати. Но со счастливой улыбкой на губах.
В груди снова натягивается невидимая мышца, которая отвечает за чувства. И я запоминаю этот момент, потому что завтра ее уже не будет в мой кровати, и вместо «мой бог» я получу свою логичную порцию ненависти от нее.
Я ее первая любовь и первое горькое разочарование. И я, как ни крути, полный мудак в этой ситуации, который не смог устоять перед похотью и воспользовался девочкой.
Я не ее бог, я ее персональный палач под маской любящего мужчины.
Она не виновата, ибо когда отдавалась мне, не разглядела под маской истинное лицо.
А я знал все с самого начала, но оказался ничтожно слаб, чтобы в этом признаться.
Вот такая проза жизни, малыш…
Вот такая…
Я предупреждал, что будет больно.
Железная дверь, наконец, открывается с противным лязгом, от которого я морщусь. Заводят Литвина. Оглядываю его. Выглядит хорошо. Оставшиеся деньги и связи в нужных кругах делают его заключение почти безболезненным. У него есть все, чего нет у простых заключённых.
