Куда они ушли с Саней? В дом за специями? Так и не вернулись?
На кухне нахожу — воркующих!
Сейчас я одной смазливой девчонке по мягкому месту поворкую…
Вопрос на миллион: наш дядя Расул все-таки ревнив или нет?
Глава 32
Глава 32
Расул
— Еще лей, не стесняйся, — подбадривает Саню Рахман.
Девчонка слишком сильно наклоняет бутылку с вином, оно булькает и плюхает крупными брызгами всюду.
Седа вполголоса отпускает замечание, что хорошая хозяйка при готовке не разведет грязи, но эти слова слышу только я, потому что Саня ойкает, когда винные брызги капают ей на щеки.
Рахман большим пальцем снимает каплю, лижет палец.
— Вай, какое сладкое. Получится невероятно! Попробуешь, оторваться не сможешь, придется выклянчивать у тебя хотя бы глоточек. Поделишься?
— Охотно, — улыбается Саня. — Я столько не осилю. А приправы сейчас?"
"— Нет, постой, дай вину согреться, а пока можешь нарезать… — брат цепляется взглядом за порез на пальце Сани. — Впрочем, я сам нарэжу сочный апэльсин.
Рахман нарочно делает мерзкий акцент, у меня внутри все подгорает.
Зачем он таким клоуном себя выставляет? Он несколько языков знает!
— С тебя — самое ответственное, будешь добавлять по вкусу.
— По моему вкусу? — сомневается Саня. — Но вдруг ошибусь? Я никогда не готовила… такое.
— Мы будем класть по минимуму и дегустировать.
Седа сервирует тарелку нарезками, у нее ловко выходит, держится в стороне от двоих, колдующих над кастрюлей. Они болтают, шутят. Саня сует свой маленький носик во все расставленные специи, нюхает, предлагает Рахману, а тот… Блять, сука.
Клоун! За сердце хватается, как будто ничего вкуснее в жизни не нюхал и так деликатно, но понемногу прикасается к девчонке — то бедром, то боком, то за поварешкой тянется, обязательно через Саню.
Мне, в целом, похуй.
Но когда длинные пальцы Рахмана выуживают нарезанную дольку апельсина, поднося ко рту девчонки, внутри что-то лопается.
— Попробуй, он должен быть сладким, но не кислым… — мажет оранжевой долькой по губам Сани.
Мое зрение фокусируется так остро, что я вижу крохотную капельку, скользнувшую по губе, по подбородку.
В свете лампы золотятся пушистые реснички, дрогнувшие вниз.
Губы Сани впускают дольку в ее ротик, у меня — слюна. Я чувствую вкус и запах. Волоски на затылке приподнимаются. Сердце, напротив, уходит вглубь и оттуда сотрясает барабанными ритмами грудную клетку, тело. Кровь, мышцы — все отравлено ядом жгучим.
— Кажется, не кислый, — улыбается Саня.
Рахман доедает остатки.
— Самое то, — облизывается.
