— Зарубежный, стоит, как крыло самолета. Используется, только если у его обладателя очень серьезные проблемы с опорно-двигательным, — делает паузу и поясняет. — Друг неудачно словил экстрим, парашют поздно раскрыл, разбился почти в лепешку. Уже третий год с таким ходит…
Расул молчит, но взглядом убивает.
Захаров с улыбкой смотрит мне в глаза.
— Сашенька, когда захочешь пообщаться с нормальным, здоровым мужчиной, а не с инвалидом, у которого ниже пояса точно ничего не работает, ты знаешь, как со мной связаться.
У меня горят щеки.
Так стыдно…
Как будто не Захаров эти гадости говорит, а я.
Стыдно и обидно до слез.
И если бы Расул мог ответить, как полагается, он бы уже ударил Захарова. Но сейчас сдерживается.
Мирасов напряженный, кожа, кажется, вот-вот лопнет. Но он сдерживается, я каким-то чудом понимаю, он ведет себя осторожно, не в целях сохранения собственной безопасности.
На парковке он не сдерживался и предлагал Захарову подраться, прекрасно зная свое состояние. То есть о себе он не печется ни капельки, идиот безбашенный!
Но сдерживается и даже не жалит матами в ответ, потому что в квартире наш сынишка.
Ни скандалами, ни драками Алима пугать не хочет. Держится из последних сил, чтобы иметь возможность с Алимом видеться, и это вызывает цунами у меня в груди.
Несчастное сердце мотыляет, как щепку во время шторма.
— Ты все сказал, клоун? — уточняет Расул.
— Саш, созвонимся, — подмигивает мне Захаров. — Возьми цветы.
— Минуту, Никита.
Я тянусь через Расула, прикрываю дверь, сердце колотится.
Пытаюсь себя убедить: Захаров не всегда такой гадкий, верно? Да он вообще не гадкий. Просто… уверенный в себе, даже слишком, иногда немного высокомерный.
И тут же срываюсь: да кому я лгу?!
Вот мою утку он, например, даже пробовать не захотел. И в больнице сразу за дела схватился. Было видно, что не переживает он за Алима ни капельки.
Может быть, я вообще этому мужчине сама по себе нафиг не нужна сама по себе, а вот как известная личность, с горячими работами и кучей скандальных догадок… Как трофей, блин!
Я пробегаю мимо застывшего Расула, хватаю пакеты с доставки в охапку и выношу, ставлю Захарову под ноги.
Пяткой закрываю дверь, чтобы нас не слышали.
— Это что? — удивляется Захаров. — Саш, ты чего?
— Твое. То есть, ваше. Ваше, Никита Владимирович. Боюсь, нам не по пути. Вы только что отца моего сына оскорбили просто так.
— Ты из-за него, что ли?! Мирасов первым на парковке хамил, — сощуривается.
— Он пришел извиниться. И извинился.
