Когда наш хохот стихает, парень внезапно бросается мне на шею и притихает словно мышонок.
— Ты чего, Тимоха? — отставляю мобильный в сторону, прижимая его к груди. Ощущаю, как быстро барабанит его сердечко. У самого пульс подскочил на максимум, гремит в ушах. — Что случилось, сынок? Ты чего меня пугаешь?
— Ницево… — шепчет придушено. — Я плосто… Плосто тебя лублю! Как папу Адея, но есё бойсе. Сийно-плисийно…
Сглатываю подступивший к горлу ком. Таким болезненным никогда его не чувствовал. Горло сдавило до хрипа. Проморгавшись от выступивших слёз, прислоняюсь губами к его виску и горячо шепчу:
— Я тоже тебя люблю, сына, сильно-пресильно.
— Вот так? — ручонками до хруста в косточках сжимает мою шею, а я прикусываю губу, чтобы не пустить слезу в такой момент. Втягиваю резко воздух и на выдохе заверяю:
— Сильнее, чем ты можешь себе представить. Просто боюсь тебя придавить…
Глава 28. Баш на баш
Евгений
Время в компании сына летит незаметно. Я рассказываю ему всё, даже то, казалось бы, о чем не стоит говорить.
Не вижу смысла водить ребёнка за нос. Придёт время, и он всё равно узнает правду от других «добрых» людей. И еще неизвестно, в какой форме. Вот тогда к разочарованию добавится и ощущение того, что родные люди ему лгали.
— Вот такая у нас с мамой вышла грустная история, — добавляю я, сворачивая наш нелёгкий разговор. На сегодня он узнал более, чем достаточно. — Теперь ты понимаешь, почему мама с Андреем к тебе не вернутся? — закрепляю то, над чем мы с ним работали дольше сорока минут.
— Патамуста их бойсе нет? — звучит его слабый, дрожащий голосок, от которого грудь разламывает, а внутренности наполняются расплавленным свинцом. Его груснячий взгляд ещё больше добивает. Держусь, сцепив зубы, подавая ему пример. И он словно понимает это, делает тяжкий вздох и расслабляется, беря меня за запястье.
— Верно, сынок. Но у тебя есть мы, — накрываю маленькую кисть своей ладонью и несильно сжимаю её. — Есть Янка, я, бабушки, дедушка. И мы все тебя очень любим. Всегда помни об этом.
— Ты нас тоцьна не блосис?
— Не брошу, родной. Даже не думай об этом. Выбрось эти мысли из головы!
— Но ты не лазлешил Яне остаться. Пациму?
Теперь мне приходится поглубже вдохнуть и ещё раз собраться с мыслями.
— Я не хотел, чтобы Яна слушала о наших с мамой отношениях.
— Пациму?
— Потому что она моя женщина. Ей был бы неприятен этот разговор. Понимаешь?
— Пациму неплиятен?
— Ну как бы тебе объяснить… — на секунду задумавшись, вспоминаю о крестнице.
