Загоняли ради забавы, брали так, как хотели. Жертвы погибали…
А звери взрослели.
Жестокость становилась нормой. А жизнь уже ничего не значила.
И каждый из них где-то в глубине души ненавидел этот мир и его законы. Ненавидел, понимая, что в их жизни никогда не будет иного. Только смерть, кровь и край бездны, по которому все они шагали в ожидании падения…
* * *"
"Кристиан нашел его в подземелье. Лавьер методично кидал ножи в мишень на стене, вытаскивал и снова кидал. Кристиан постоял, наблюдая.
– Псы потеряли Итора, – сказал он.
Свист, полет клинка, и древко дрожит в центре мишени. А ведь Лавьер кинул из-за плеча.
– Похоже, нас ждет война, – Кристиан поморщился. – Не уверен, что быть живым мне нравится, в моей могиле было весьма неплохо.
Еще один сверкнувший в воздухе клинок. Кристиан облокотился о стену.
– Я отправил к раяне целителя. Старик сказал, что девушке уже не больно и она уснула.
Клинок взлетел и вошел точно в центр мишени. И лицо Лавьера оставалось по-прежнему бесстрастным.
– Ладно, – вздохнул Кристиан.
– Буду наверху.
Он вышел, провожаемый звоном стали, вгрызающейся в мишень.
Движение было необходимо Рану. Движение, сталь, равномерный звон клинка. Лучше всего его успокоило бы сражение, драка, убийство, но он не мог себе этого позволить.
Он сорвался. Проявил слабость, бросившись за раяной, наплевав на собственную безопасность, поставив под угрозу общие цели. Сорвался, и псы это видели. Нельзя показывать своих чувств. Нельзя дать заметить, что Оникс что-то значит.
Нельзя. Иначе ее используют против самого Лавьера. Или уничтожат.
Он доверял псам, но лишь на ту долю доверия, которую мог себе позволить.
И еще отдавал себе отчет, что слишком уязвим без своего дара. Как долго без него он сможет удерживать псов в подчинении?
И сможет ли защитить Оникс, если кто-то решит напасть на нее?
Ран прищурился и вновь выпустил сталь. Снова в цель. Его тело подчинялось приказам разума, несмотря на бурю, что бушевала внутри.
Он все еще чувствовал запах паленой кожи.
Кажется, он впитался в его тело, проник в мышцы и разум, остался там навсегда. Вряд ли он когда-нибудь это забудет. У него уже целый сундук подобных воспоминаний – взглядов, запахов, прикосновений к Оникс, и почти все они отмечены болью.
Лавьеру казалось, что это на нем стоит несходящая печать. Стоит, и он не может от нее избавиться, как ни старается. Печать раяны, которая проникла в его разум, сердце и душу, поработила, сделала слабым и зависимым.
