– Да, я знаю! Я позор и бесчестие для своей семьи! Одна ядовитая змея в том заведении, куда вы меня отправили, не раз и не два повторяла мне все это! Хоть и монахиня, хоть и служит якобы Богу, но зловредна и порочна! А то, что они заставляли нас делать, это и вообще выходит за всякие рамки! Ужас! Они забрали у нас наших детей. Грейси, Софи, Симон… Той Джуди, про которую ты мне рассказывал, ей, наверное, было даже проще! Знаешь ли ты, папа, что это такое – отдать своего ребенка чужим людям, которые будут растить и воспитывать его, отдать, а потом катить обратно пустую коляску, в которой еще совсем недавно лежал твой младенец? Ты идешь, слезы катятся у тебя градом по лицу, сердце разрывается на части, а ты все идешь этой дорогой позора, словно тебя ведут на публичную казнь.
Ты чувствуешь, как набухает твоя грудь и из нее начинает сочиться молоко, а потом ты слышишь, как плачет твой ребенок, и ты понимаешь, что он плачет, потому что ему нужна ты. И одновременно знаешь, что уже никогда больше не увидишь его, не сможешь утешить, подержать на руках, покормить! Никогда больше!
Рег раздраженно свернул газету и швырнул ее на пол.
Джоан сидела неподвижно, потрясенная монологом дочери. Она была бледна."
"– А чего ты хотела, дорогуша? На что рассчитывало ваше величество? Принести этого маленького бастарда сюда? Жить вместе с нами, под одной крышей? Ты только представь себе, Дот, чтобы из этого бы вышло!
– Не смей называть моего сына бастардом! Не смей! Я не знаю, отец, что из этого вышло бы, это правда! Но был ли у меня какой-то иной выбор? Ведь его изначально не было! Хорошо было бы, если бы ты, отец, меньше обращал внимания на то, что говорят другие… Что они думают… Тогда бы я сама смогла воспитывать своего сына!
– Вот в этом вся твоя беда, дочка! Ты никогда не обращала внимания на то, что думают или говорят другие! Иначе ничего подобного с тобой бы и не случилось!
– Тебя послушать, так я просто преступница какая-то!
– Может быть, в глазах Господа так оно и есть! – неожиданно для всех подала голос Джоан.
Дот резко повернулась к матери. Та по-прежнему неподвижно сидела за столом. И в этой неподвижности было что-то неестественное.
– В глазах Господа? Я тебя умоляю! Как ты можешь говорить такое, мама? Ты ведь и в церковь даже не ходишь! Подбираешь какие-то осколки или ошметки чужой веры, которые тебе подходят в том или ином случае.
Джоан скрестила руки на груди.
– Ты можешь, Дот, рассуждать, как тебе угодно. Но одно мне абсолютно ясно.
