Рука тяжелеет, но разум подсказывает не лезть.
Она его дочь. Как не крути, не поверни, не спрячь – ДОЧЬ."
"Бешенство медленно гаснет, когда вижу, что малышка и сама в недоумении. В её взгляде стягиваются все упрекающие эмоции. Она у меня легко идёт на контакт, но целоваться будет только с родными. Просто так не подпустит к себе. Морщится, вытирает щёку, словно её облизал бульдог. Вспышка необъяснимого чувства ослепляет, когда слышу утробный смех Громова. Его забавляет её реакция. Становится понятно почему, когда он с восхищением произносит:
– Дикий ангелочек!
УЛЬЯНАВ больницу Феликс заходит вместе со мной.
– А ты куда? – удивляюсь.
– С тобой. – и не думает останавливаться.
– Мне не нужен поводырь! – тяну дочку за руку.
– Может, оставишь Злату здесь со мной? – просит осторожно, без нажима, но я всё равно боюсь оставлять с ним ребёнка.
Не доверяю. Даже в поезде в туалет таскала Златку с собой.
– Нет! – категорично.
Вступать в спор мужчина не решается, проглатывает мою неуступчивость, с шумом вздыхает и садится на скамейку в коридоре.
Юрий молча присоединяется к нему. К нам он старается не соваться, понимая, что непременно будет крайним. Вообще трудно понять, на чём держится наше общение. Стрелки ведут к моей дочери, но правда у каждого своя.
Выдержав пристальный взгляд Феликса, прочищаю горло и тихонечко стучусь в палату.
– Можно?
– Уля?! – ползут вверх брови Кости. – Что вы здесь делаете? Я же сказал, не приезжай!
– Да мало ли что ты сказал! – подвожу к его койке Злату, что кривится от запаха лекарств.
Играть в доктора одно, а находиться в реальной больнице другое. Трусишка думает, что и её не обойдёт стороной один укольчик. А может и два.
– Дядя Костя, ты болеешь, да? У тебя микробы? – испуганно оглядывает его перебинтованную голову и бледный вид.
– Да, пчёлка… вот, что бывает, когда не моешь руки после улицы! – и стонет для пущего эффекта. Совсем мне ребёнка запугал. Златка жмётся к моей ноге, зажёвывает губы. Вот-вот и покатятся слёзки.
– Ну ты же моешь ручки, значит, тебе нечего бояться, да?? – под моим выразительным взглядом исправляется добрый дядюшка.
– Да! – соглашается врунишка. Вовек не загонишь в ванную.
– Как голова? – накрываю ладонью лоб брата и мягко глажу вдоль бинта. Повязка «шапочка Гиппократа». Всю голову обмотали. И смех, и грех, прости, Господи!
– Гудит! – дотягивается до племяшки, щекочет пальцем возле ушка.
– Ну давай, рассказывай! – пододвигаю стул.
