Этот мелкий говнюк испортил так, что теперь его только на помойку. Даже скотине не отдать. Эх! А я так старалась. Мама бы мной гордилась.
– Как тебя мать воспитывает? – качает головой мужчина. – Ты можешь, как мужик, отвечать за свои поступки или нет?
А вот это аргумент для мальчишки. Точно, растет еще один дикарь.
– Я тебе помочь решил, – удивляет меня ответ Димы.
– Помочь отправиться на тот свет?
– Перцем на тот свет не отправить, – дует щеки пацан. – А вот от нее, – тычет в мою сторону пальцем, – избавиться помогло бы.
– Это с чего ты так решил? – хмурит свои густые брови Михаил.
– Ты же сам ей сказал, что если она приготовит гадость, то отправишь ее обратно. Ну! Бать, не тупи! – впивается в отца взглядом. – Гадость? Гадость. Жрать не будешь, пусть проваливает, – рычит мальчишка."
"А мне почему-то становится обидно. Я значит тут прыгаю, как коза, у плиты весь день. Стараюсь. Трясусь. Переживаю. Накормить хочу. Да, не без собственной выгоды, но от чистого сердца! А в ответ вот такое получаю? Фантастика.
Откуда у него вообще ко мне столько злобы? Что я ему такого сделала? Нет, мне такого не понять. Отодвигаю тарелку в сторону. Аппетита как не бывало. Впиваюсь взглядом в Димку и спрашиваю:
– В лес ты меня тоже из-за этого отправил? Чтобы избавиться от меня, да?
Оба поворачивают головы в мою сторону. Синхронно.
Да-да, я все еще здесь и все слышу, мальчики! Смотрят на меня так… странно. Молча. И почему-то в этот момент так сердце рвется, так взрывает, что я подскакиваю на ноги и возмущенно рычу:
– Вот это у вас методы, прям закачаешься! Один обманывает, заселяет в сарай, морит голодом и выставляет на посмешище перед всей деревней.
А второй? Огрызается, отправляет в лес и портит еду, только потому, что ее приготовила я. Может, ты мне еще и чемодан упакуешь? – спрашиваю мальчишку.
– Это я еще не рассказал, что ты подслушала их с Танькой разговор! – выпаливает в сердцах Дима.
Теперь мои щеки заливает краска. А бровь Миши взлетает вверх.
– Уже сказал, спасибо, – натягиваю улыбку, стараясь держать себя в руках.
Вот это семейка. Никакого воспитания, никакого дружелюбия. Какое-то жуткое разочарование накатывает. Внутри что-то неприятно сжимается. Становится грустно и почему-то очень жаль себя.
– В комнату, – говорит Михаил сыну, – быстро.
Тот не заставляет долго ждать. Срывается с места. До нас лишь долетает хлопок закрывшейся двери.
Я молчу. Падаю обратно на стул и разглядываю рисунок дерева на столешнице. Чувствую, как дикарь на меня смотрит.
