Все уладили? Сняли напряжение?
– Заткнись, Пэриш, – протянул Ронан.
– Отвали, Венц, – огрызнулся Холден. – Затяжные холода нашего недовольства и его хандры наконец закончились. Пора праздновать.
Миллер проигнорировал перебранку друзей и посмотрел на меня.
– Дать тебе плед или еще что-нибудь?
– Конечно, спасибо.
Я вскочила с лежака и села на мягкий песок. Миллер и Ронан достали из хижины еще несколько одеял, а также хот-доги, чипсы и зефир для жарки на костре.
Мы впятером ели, смеялись и болтали, Холден громче всех, а Ронан – самый молчаливый.
Я осторожно наблюдала за ним и Шайло, но если между ними что-то и было, то я не заметила. Весь их разговор в тот вечер состоял из обмена колкостями и сарказмом.
Холден наклонился ко мне.
– Они так бессовестно флиртуют, да?
– Флиртуют? Они ненавидят друг друга, – прошептала я в ответ.
– Неужели? – Он задумчиво потер острый подбородок. – Зависит от того, как посмотреть.
Но я не успела спросить, что это значит, как он повернулся к Миллеру.
– Эй, звезда.
Не будь такой жадиной. Это преступление, сидеть в такую идеальную ночь возле костра на пляже и без музыки. Сыграй.
Мы с Шайло захлопали в ладоши и засвистели, а потом к нам присоединился Холден.
– Ладно, ладно, – сдался Миллер. – Я не собираюсь быть настолько придурком.
– Слишком поздно, – хором произнесли Ронан и Холден и чокнулись пивной бутылкой и фляжкой.
Миллер показал им средний палец и положил гитару на колени. Пальцы легли на лады и струны, словно были созданы для этого, и зазвучала акустическая версия Hozier «Take Me to Church».
Голос Миллера был не таким глубоким, как у Hozier, но грубоватая хрипотца придавала чувственной лирике еще большую сексуальность. Я сидела прямо, не сводя глаз с огня, хотя каждая частичка моего тела тянулась к Миллеру. Хотелось забраться к нему на колени, вырвать гитару из его рук и целовать крепко, глубоко. Хотелось ощутить его слова на вкус, испить их до дна и потонуть в таланте Миллера, в самой его сущности, которая делала его таким необыкновенным.
Боже, что со мной не так?"
"Когда качнулся наш маятник, то его удар стал сокрушительным. Поцелуй Миллера много месяцев назад что-то пробудил глубоко внутри меня. Изменил меня. Изменил мою любовь к нему, добавил химию, в которую включилось тело, гормоны, желание. Месяцы разлуки только усилили ее, она стала еще более мощной, опасной. Я хотела Миллера, а страх потерять нашу дружбу отодвинулся на задний план, уступив место животной, раскаленной похоти.
