Он любил язык и врал в каком-то смысле, когда говорил, что то и это «вне языка». Мне нравится язык, почему нельзя любить в языке? У Расина герои высказывают невыразимое. Странно? Я только что хотела сказать, что у него очень ограниченный язык, и у Лоуренса тоже – в этом смысле. И оба они обозначают явления вне языка, но Расин говорит об этом так ясно, четко и торжественно, а Лоуренс вопит и мечется, и… Не знаю. Мне нравится у него про кольца и пирог с олениной. А еще я люблю Расина, потому что его не любит отец.
Он вообще не любит французский. Наверное, думает, что он холодный и порочный. Наверное, в Кембридже я выберу французский и немецкий. Отцу труднее выносить моральные приговоры, если вещь не на английском языке… Прости меня! Я как пьяная от тебя. Я всю ночь не спала, а теперь я с тобой, и мы говорим о том, что действительно важно… И я все говорю, говорю, никак не замолчу. Просто я не верю, что можно быть счастливой дольше дня или двух зараз, поэтому стараюсь взять побольше…
– Ты говоришь, Билл на тебя накинулся? Что там у вас вышло?
– Он сказал, что я паршивая потаскушка, – сообщила Фредерика, явно наслаждаясь звучностью фразы.
– Да еще ударил меня и порвал кучу бумажных юбок, хотя я и говорила, что они не мои. А еще я ему заявила, что мне не нравятся его выражения, а что мои дела никого не касаются. А он сказал, что о моих делах ему и так известно, и тогда я его ударила. По-настоящему, кулаком ударила в глаз. Он у него весь распух. Тут папаша услал меня в мою комнату.
Я пошла и вздремнула немного, а как услышала, что он потопал в туалет, тут же сбежала.
– Что-то мне не очень верится…
– Ну я, конечно, кое-что подправила и себя обрисовала покрасивей и поумней. Ну и подсократила изрядно, за что ты мог бы сказать спасибо. Вообще, неприятная вышла сцена. О тебе речи не было, если это тебя беспокоит.
– Признаться, немного беспокоило.
– Наплюй. Отец каждое событие пережевывает подолгу. Он до сих пор упоенно злится на Дэниела, да и на меня-то наорал только потому, что я потеряла вещи, а за них деньги плачены.
Я ему сказала, что все верну.
– Это его утешило?
– Он мне не поверил.
– Боже, Фредерика. Я не могу во всем этом увязнуть! Твой отец, твое семейство, ты в твои семнадцать. Это все равно что совратить ученицу. Это невозможно.
– А вот Уилки говорит, что возможно. Школа, конечно, паршивенький эталон, но мне казалось, что согрешить и связаться с подопечным дитятей – что-то вроде инстинкта.
