Поэтому был и смутно рад, и встревожен, когда она вдруг отяжелела и провалилась в глубокий сон, невинно разметав волосы по его бедрам. Александр придерживал ее, глядя на деревья и ниссеновские казармы. А птицы все заливались где-то в вышине. Слушая их простые, болтливые гаммы, он с горечью вспоминал свои прежние размышления о непобедимом голосе из стихов Элиота.
– Проклятье, – выдохнул он и притянул ее за хрупкие плечи, чтобы она не соскользнула во сне с его колен. – О, проклятье!
36. Интерлюдии в двух башнях
Маркус шел коридорами биологического отделения мимо кораллов, костей и окаменелостей.
Триместр кончился, и мальчики все разъехались, за исключением одного-двух иностранцев, невесть почему отданных родителями в Блесфорд-Райд. Развеялся густой запах потной, заношенной одежды, пахло хлоркой и стоялым воздухом. В последнее время Маркус часто проходил здесь, где невидимо нависала надо всем башенка Лукаса. После поездки в Уитби неясно было, продолжается ли еще их великий эксперимент, и если да, то кто им управляет.
Когда ехали обратно, Маркус уверен был, что они погибнут: он скорчился на полу машины и уткнулся лицом в кожаное сиденье, чувствуя, как, скрипя, смещаются кости и мелко дрожит плоть. Потом он провалился в темноту и был физически потрясен, обнаружив не только Лукаса, но и себя в машине, пускающей струйки пара из-под капота, но все же целой и припаркованной на школьной стоянке. Он кое-как вывалился наружу и долго лежал, скорчившись на гравии. Лукас каким-то механическим шагом ушел в сторону школы, оставив в машине двери нараспашку и не оглядываясь на своего пассажира.
Маркус со временем поднялся, аккуратно все запер и положил ключи в почтовый ящик Лукаса в башенке – там, где начиналась винтовая лестница, ведущая к его двери. Перед глазами у него плавали синие солнечные пятна… Маркус ожидал, что Лукас теперь прервет все отношения с ним. Не имея опыта любви, не задумываясь особенно, он все же понял, что друг его подошел к той крайней черте, у которой иное поведение было бы безумием.
Хотел ли сам он продолжать дружбу с Лукасом, продолжать эксперимент, – этим вопросом Маркус не задавался. Он уже дал ответ, когда положил руку Лукасу в пах, положил и не отдернул. Маркус сознавал, что, обратись он по-настоящему к пережитому в ту минуту, он испытал бы отвращение и гнев. Но это не имело значения, не должно было иметь. Он был привязан к Лукасу и ответствен за него – в пустынной его жизни такое было впервые.
