Сегодня, шагая по ней женихом, он чувствовал ее своей в большей степени, чем когда в обычные дни раздавал рукопожатия в качестве духовного лица. Он чувствовал себя победителем. Он все смог. Вопреки обстоятельствам. Его жена ровно шла рядом в своем поникшем уборе, а он вышагивал радостно, чуть ли не вприпрыжку. Поворачивал голову, озирая паству. Улыбался от огромной, детски простой радости, что все они здесь – все как есть, все нарядные и все разные: дородные и гибкие, в тусклой седине и в сияющих локонах, жадно-внимательные и меланхоличные.
И все у них как надо. Одним он кивал, другим счастливо улыбался. Увидел миссис Тоун. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, обтянутых поплиновым платьем, в темной, непраздничной шляпе, с каменным лицом. Дэниел согнал улыбку с лица и коротко, сурово глянул ей в глаза, давая понять, что заметил. И снова просиял навстречу сидевшей за ней школьной экономке, которая ласково кивала молодым и даже махала ручкой.
Вышли на церковное крыльцо, постояли немного парами и группками, чтобы фотографы успели снять.
– Моя матушка, похоже, учила тебя жизни? – спросил Дэниел.
– По ее словам, люди не осознают, что женаты, пока один из двоих не умрет. Или что-то в этом духе.
– Зависит от человека. Сомневаюсь, что она очень стремилась к осознанию. Но ведь и мы с тобой не сразу поймем, что с нами случилось. Но надеюсь, нам хотя бы не придется так долго ждать. Так или иначе, пока что я очень рад.
– Правда?
– Конечно. Все у нас идет как надо, и все это замечательно.
Она взяла его за руку, посмотрела в глаза, и камеры разом защелкали.
В эту радость, в общность окруживших его людей Дэниел включил и свою мать. Как ни странно, он не почувствовал ни тревоги, ни стыда, когда она принялась рассуждать о его вере и толстоте. На него накатило огромное, комическое ликование: вот он, женился на ком хотел, а вот она, его мама. Маленькая мама с жирным загорбком, с некогда изящным, а ныне огрузшим, бесформенным телом на тонких, кривых ножках с отечными лодыжками.
Его забавляло строение ее лица, подрагивающие щеки в старческих пятнышках, капризно поджатый ротик – ужимка былой красавицы, сборки морщин у глаз. На голове у нее было что-то вроде большой, кривобокой корзины из небывало фиолетовой соломки с пластмассовой гроздью падубовых ягод, тряпичными васильками, вялыми маргаритками и воинственно торчащими перьями цвета изумруд. Под этим сооружением ее седеющие, редеющие волосы были намертво закручены в жесткие кудельки.
