На золоте темнели мокрые пряди, и макинтош ее был весь в длинных, темных, остроконечных пятнах. Она стояла, словно зачарованная водой, чуть приоткрыв рот в сокровенной улыбке, а ветер все трепал ей волосы и одежду. Солнце светило так ярко, что Дэниел едва видел ее. Накатила волна поменьше, но до них не доплеснула. Стефани снова сказала что-то, чего он не расслышал.
– Что ты сказала? – прокричал он.
Донеслось:
– …тогда на твоем языке. Да будет свет.
Она казалась захмелевшей, смеялась, светилась изнутри:
– Идем!
И она пошла очень быстро, полушагом-полубегом, для равновесия раскинув руки.
Дэниел пошел следом. Высокая волна поклонилась ей, скрежеща, шелестя, шепча, расплескалась под ногами. Стефани обернулась к нему. Он никогда не видел у нее такого лица: белого, дикого, мокрого, освещенного слепой улыбкой. Она полетела дальше, а навстречу вздулась еще волна. Дэниел успел схватить Стефани, и тут на них обрушилась вода. Потом Дэниел обнимал ее, гладил волосы. Поцеловал – и стало холодно, солоно, горячо и зыбко.
Она ответила так истово, что их качнуло. Дэниел удержал их обоих, ненароком дернув ее за волосы и толкнув коленом. От этого Стефани, еще недавно напряженная и летящая, стала мягкой и послушной.
– Нет уж, утонуть я тебе не дам, – сказал он и потащил ее за руку назад.
Меж двух валунов он ужасно неловко привлек ее к себе и снова поцеловал."
"Стефани сияла дико и сладостно. Дэниел дошел до предела. Он случайно ударил ее спиной о камень, потом прижал, пристроил к себе надежно.
Холодное солнце светило на них.
– Ты должна за меня выйти.
– Нет. Это просто романтика, минута. И мы ее сами сделали. Это ничего не меняет.
– Меняет. Сами сделали и еще сделаем много раз. Все, что захотим, сделаем.
– Это все ты, – почти умоляюще проговорила она.
– Я хочу так жить.
– Но так не бывает. Я знаю. Эти вещи… они скоро кончаются.
– Я если делаю, то надолго.
У Стефани слезы – такие горячие – катились по холодным щекам у холодного моря. Она знала, знала, что эти вещи непрочны.
Ускользают, пока ты силишься познать их, умирают, пока стремишься продлить им жизнь, исчезают, пока переделываешь себя, чтобы вместить их.
– У тебя такое было раньше? – спросил Дэниел так, словно вопрос был решающим.
– Нет. Но…
– И у меня.
– Дэниел, это ничего не значит. Это только здесь и сейчас.
– Нет. Я мало чего хочу, но я хочу, чтобы и дальше было так. Я хочу тебя. Хочу, чтобы ты была моя.
– Дэниел…
– И ты тоже хочешь. Я знаю, чего ты хочешь.
