Ни пакетов, ни свертков в красно-зеленых рождественских бантах. Зря он наврал так… топорно. Проверить ничего не стоит.
Машины у Глеба не было, а в раздевалке у них шкафчики, как в детском саду, – ни замков, ни дверок. Все вокруг колхозное, все вокруг мое.
Шумаков, оглядываясь, как крыса на помойке, рылся в чужих вещах.
Нет, гораздо хуже, чем в чужих, он рылся в вещах людей, с которыми работал долгие годы, которым доверял и которых любил. На самом деле любил.
И подозревал всех скопом.
Глеб наврал ему. Он не покупал никаких подарков.
У Нонны Васильевны в пакете обнаружилась пластмассовая елочка со звездой, источавшая конфетные запахи, – детский новогодний сюрприз. Внуку прихватила, что ли? Внук у нее родился месяц назад, зачем ему конфеты?!
У Маши тоже обнаружилась пластмассовая елочка, а у Маши никаких детей вовсе не было.
В другой раз Шумакову были бы забавны эти елочки, а нынче он только больше ожесточился – его вдруг задело, что и Маша, и Нонна эти подарки… украли. Их еще даже не начали раздавать, он знает совершенно точно.
Их еще не начали раздавать, а они уже по своим шкафам растащили. И самое главное – цена им грош, а зарабатывают все хорошо и все равно, все равно таскают!..
За дверью в коридоре кто-то громко запел про елочку, и Шумаков замер в раздевалке, оскалившись, как та самая крыса.
Он должен найти ответ на все вопросы.
Он не сможет работать, если не найдет.
Песня про елочку приближалась.
Шумаков метнулся к своему шкафчику, выудил из кармана куртки новую пачку сигарет – подкладка вывернулась, затрещала, – пошел к двери и в коридоре столкнулся с Машей.
Это она пела про елочку, которой холодно зимой.
– Что это вы, Дмитрий Антонович, – спросила Маша, перестав исполнять песню, – уже вторую пачку начинаете?
У нее было прекрасное настроение.
– Маш, ты зачем сегодня из здания уходила?
– Что такое, Дмитрий Антонович?!
– Ты сегодня уходила? С работы?
Она потупилась.
– Ну и что?
– Да ничего. Зачем ты уходила? Или отпрашиваться теперь не модно?
– Да ведь на пять минут всего!.
. И вы всегда отпускаете!
– Маша!
– Я булку выходила купить. К кофе. В буфете не было ничего, вот я и выходила.
У него немного отлегло от сердца.
Булка – в этом слове было что-то такое обнадеживающее и успокоительное, и домашнее, и милое. Как и в самой Маше.
– А кто капельницу забрал из второй операционной?
– Да Лебедев забрал. Я видела.
Этого Шумаков не ожидал.
– Ты видела?!
– Ну да. Он по коридору ее катил. А что?
– Во сколько это было.
