— Какие меры были приняты к поиску? — наконец спросил он тихим, вежливым голосом, от которого мороз подирал по коже.
— Поиски ведет наша оперативная группа. Собака взяла четкий след, но примерно через сто метров он оборвался. Там протекал ручей, и англичанин, чтобы сбить нас с толку…
— Я понял, — склонил голову с идеальным пробором Клюгенау. — То есть водитель танка, как вы сказали, не имел к британцу никакого отношения?
— Ни малейшего, штандартенфюрер. По первому же требованию оберкрафтфарер Паукер остановил танк и при задержании не оказал сопротивления.
Рассказал все, что происходило. Он уже отдан под суд…
Клюгенау слегка покачал головой, и было непонятно, что именно должно означать это движение.
— Ну что же, оберштурмфюрер, — наконец произнес он, поднимаясь, — признаться, я сожалею, что вынужден задержаться здесь. Однако я предоставляю вам возможность исправить свою ошибку. Завтра к семи утра преступник должен быть обнаружен.
Иначе мне придется доложить бригадефюреру Шелленбергу о том, что вы не соответствуете занимаемой должности. А теперь прошу вас, проводите меня в гостиницу.
Багровый от унижения Хойзер щелкнул каблуками и пробормотал:
— Слушаюсь, штандартенфюрер.
«Я найду тебя, чертов англичанин, — думал он, шагая за Клюгенау. — Найду, чего бы мне это ни стоило!»
Глава 24
На оккупированный Минск опустилась теплая, как парное молоко, июньская ночь.
Еще год назад в такие дни парки и скверы города наполняла толпа отпускных солдат минского гарнизона, выздоравливающих раненых из госпиталей. По цент-ральным улицам фланировали под руку с дамами офицеры вермахта и СС. Словом, лето оставалось летом, несмотря на войну. И в ночи можно было услышать девичий смех, звук поцелуя, гитарные переборы, воркование патефона, раскручивающего модную пластинку…
Но теперь все было иначе. Минск словно затаился перед очередной крутой переменой судьбы.
В последний раз она сменилась ровно три года назад — 28 июня 1941 года, когда в город вошли нацистские оккупанты.
Три года унижения, мук и страданий подходили к концу."
"Но оккупанты еще находились в Минске, еще считались, пусть и формально, его полноправными хозяевами. Те, кому Минск принадлежал по праву — его жители, — еще не смели свободно ходить по его улицам и наслаждаться летней ночью.
