Просто пока он был в походе, его жена родила. По срокам выходило, что ребёнок вроде бы был и его, но свекровь, невзлюбившая невестку, подняла хай! Дитё якобы было огненно-рыжим, хотя мой денщик тёмно-русый. А тут ещё две соседки добавили масла в огонь, расписав, как самолично видели молодую голой на помеле или на козле рыжем, вылетающую в трубу на шабаш. Не дожидаясь возвращения мужа, дурные бабы её повязали да по старым обычаям засмолили с дитём в бочку и кинули с обрыва в тихий Дон. Куда её унесло, где утопла, никому доселе неизвестно.
Бабам по возвращении от атамана крепко влетело, да толку-то?
— Вот так, хлопчик, а ты говоришь — судьба… Здесь как свезло — кому лопата, кому весло, кому кафтан красный, кому шиш с маслом, кому родные дети, кому и вовсе не светит, кому поцелуй в губы, кому кулаком в зубы, кому семейное счастье, а кому до гроба ненастье… Дак чего решил-то?
— В каком смысле?
— Да про Катерину твою, чего с ней делать-то будешь?
— Чего-чего, — вздохнул я. — Свататься буду, а коли откажет, застрелюсь.
Говорят, от неразделённой любви и позору пуля — наипервейшее лекарство.
— Это верно, — согласился он. — Вот только применять его можно лишь один раз. Так что придержи на крайний случай, пригодится, ты ж молодой ещё. А с лишней дыркой в башке уже никому не нужен, и без того, поди, последние мозги ветром выдувает…
— Издеваешься?
— Учу тя, дурня! — нарочито громко расхохотался мой товарищ, выхватывая из-за пояса пистолет. Но прежде чем Прохор большим пальцем взвёл курок, я хлопнул его по руке — не стреляй.
Периодически на меня вот так накатывают нежданные прозрения (за что, собственно, и ценят характерников), но сейчас я доверял только сердцу.
И оно не обмануло…
— Всё в порядке, любимая, выходи!
— Ага, слышишь топот ног? Разбежалась… — напряжённо прозвенел Катеринин голосок из-за густых придорожных кустов. — Сам сюда иди, поговорить надо.
Я пожал плечами и спрыгнул с седла, передавая поводья Прохору.
— Катенька, свет мой, уж покажись, успокой старика! — попросил мой денщик, и было ясно, что он не уступит.
— Да ладно, дядя Прохор, я это, я! — Хозяйка на миг вышла из кустов. — Ну чё вы, как эти? Знаете же, что мне рабочее место покидать нельзя в принципе. И так рискую, как на седьмом месяце… Иловайский, блин, иди сюда, дело есть!
Я послушно шагнул за ней в кусты. Прохор завистливо присвистнул. Катя не постеснялась высунуться ещё раз и показать ему язык:
— Не съем я его, честное-пречестное! Даже не облизну ни разу, — это уже мне.
