— А ты сам чё разлёгся-то, хлопчик? — прервал мои философствования бодрый Прохор, хотя сам только что велел не вставать. — Поднимайся давай, мордень умывай, кашу ешь, небось не околеешь. Да и бегом к дяде, уж он при всём параде, ждёт в колеснице тебя повезть жениться!
— Какая ещё колесница? — поморщился я — желание вставать резко пропало."
"— Дак бричка обычная, колесницу я ради красного словца ввернул. Но ждёт-то по-любому.
Я встал, кряхтя как старик, с надеждой ожидая немыслимых болей во всех местах.
Угу, как же, обломись, сын казачий, на коже ни синяка, ни царапинки, как будто бы все вчерашние страдания пришлись на чью-то чужую шкуру. Даже похвастаться нечем, голова не болит, живот в целости, боевых шрамов не наблюдается. Ну и ладно, жив ведь, а всё прочее ерунда, не стоит и Бога гневить…
До дядиных апартаментов добирались пешим строем, по дороге Прохор заставил меня подробнейшим образом отчитаться во всех событиях вчерашней ночи. Пару раз порывался выругаться матом, но сдерживался, то есть понимал, что иного выхода, кроме как идти на аптекаря одному, у меня просто не было…
Мой титулованный дядюшка Василий Дмитриевич при полном мундире действительно ждал меня, развалившись в небольшой двуколке.
Рыжий ординарец, также без малейших признаков недомогания, самодовольно пощёлкивал семечками на облучке.
— Разрешите доложить, ваше превосходительство?!!
— Не ори, оглашенный! От бес, аж лошади дёрнулись, — буркнул мой дядя. — Апосля доложишь.
Я к генерал-губернатору Воронцову на завтрак, ну и вообще… Так что, шалопай, ты со мной али как?
— И рад бы, да не могу — служба, — почти не кривя душой, вздохнул я. — Мне ещё оборотня сжечь надо и клизму с привидением уничтожить, а уж тела чумчар, надеюсь, упыри и без меня доели.
— Тьфу, ажно слушать такое противно. Не хочешь жениться, значит?
— Не хочу, дядя.
— Ну и пёс с тобой. — Он разгладил усы, подтянул мундир на пузе и, звеня орденами, протянул: — А может, ты и прав, может, хватит мне по супруге безвременно ушедшей печаль влачить.
Съезжу-ка да и посмотрю ещё разок, может, и глянусь молодой, покуда ты глупостями на голову страдаешь.
— Совет да любовь, — едва ли не одновременно благословили мы с Прохором.
Дядя плюнул, перекрестился и, уже трогаясь, словно бы вспомнил о чём-то, с замедленной театральностью помахивая небольшим конвертом:
— Вроде как по твою душу, утром на подоконник легло.
