И удаляющиеся крики:
– Болван! Дубина стоеросовая!
Зачерпнув рукой снег, Афанасий прижал его к рассеченному лбу и все силы вложил в знак затворения крови. Да что толку? Вот она… свежая, много ли чертяке надо… Колдун уже ощущал, как приближается почуявший кровь разъяренный Владимир. Неужели конец? Ну уж нет! Не бывать Афанасию чертячьим обедом!
Он пополз туда, где снег был усыпан серебряным порошком, и начал старательно стирать кровь с лица и засыпать окровавленные льдинки посеребренным снегом. Серебро хоть немного отобьет запах, и тогда, возможно, черта удастся удержать Кровью колдуна.
Голова гудела и раскалывалась. Перед глазами стояло багровое марево. Где же Владимир? Афанасий все сильнее ощущал его ярость, но самого черта видно не было. Откуда-то издалека донеслись полные ужаса вопли, но Афанасий не обратил на них внимания. Холод пробирал до костей, но, может, это и к лучшему… кровь замерзнет… смешается со снегом и окажется под коркой льда… черти не любят воду и лед… и серебро…
Сознание плыло, звуки сливались в один невнятный гул.
Но вдруг настала тишина, и в ней Афанасий услышал скрип снега. Он поднял голову.
Чертяка… это был он. Изображение двоилось, как у в стельку пьяного, и Афанасий отчетливо понял, что никакое оружие он применить не сможет: любое усилие – и он потеряет сознание. И тогда он сделал единственное, на что хватило сил, – выставил щит.
– Не… подходи… – прохрипел он.
Черт не двинулся с места. Неужели еще слушается приказа?
А может, это не Владимир?
Афанасий попытался сфокусировать взгляд, и это у него получилось.
Да, это был его чертяка. А в руках он сжимал треклятую шубу. Шубу…
Черт не собирается нападать…
Афанасий чему-то усмехнулся, и свет окончательно померк.
На лоб легло что-то холодное, и Афанасий очнулся. Осторожно приподнял веки и в тусклом свете масляной лампы увидел знакомое лицо. В голове вместе с болью всплыло имя. Петр Стригунов, канцелярский чародей. Лоб приятно холодила мокрая тряпица.
– Где мой черт? – хрипло спросил колдун, окончательно открывая глаза.
И увидел за спиной чародея знакомую дверь в гостиную. Выходит, он лежит в собственной спальне.
– Очнулись, Афанасий Васильевич, радость-то какая. За дровами ваш черт убег, печку натапливает. Тепло вам сейчас надобно, шутка ли, за окошком вороны на лету замерзают. Пусть вы и недолго на снегу пролежали…
– Не сожрал, значит… – пробормотал Афанасий, – домой принес.
– И не только принес, а сразу же за мной примчался.
