И, отвернув голову от куска сала, медленно и монотонно проговорил:
– Я не служу преступникам и бунтовщикам. Я служу только государству.
Он снова погрузился в память.
– Ну вот, готово. – Его светлость князь Бестужев, отступая на шаг, указывает на Иннокентия, стоящего в центре алатыря: – А ну-ка, Иннокентий, назови свои высшие приоритеты.
– Служба государю нашему и защита его. Служба Российской империи, защита и поддержание закона и порядка, – тихо, но твердо говорит он.
– Подумать только… – это голос графа Ростопчина, его будущего хозяина, – даже не верится.
А ведь перекрылись обычные-то приоритеты… и все, никак теперь не стереть, а, ваша светлость?
– Никак, – в голосе князя Бестужева звучит неприкрытая гордость, – только если в Пустошь отправить.
– А ну как сожрет он меня? Сбежит?
– Может, и сбежит. Да только когда поймают его – снова служить станет. Не украсть его теперь у государства и себе не присвоить.
– Небывалое чудо…
В ушах Иннокентия раздался грохот аплодисментов.
…Он уже не чувствовал ни боли от ударов, ни запаха еды.
Иногда его вынуждали открывать глаза, и тогда он, произнеся: «Я не служу преступникам и бунтовщикам. Я служу только государству», – снова закрывал их и опять уходил в воспоминания.
Он помнил, как выглядел Владимир после двух недель серебряных колодок. Сам Иннокентий, наверное, теперь выглядел почти так же – истощенный, обтянутый лохмотьями кожи скелет, едва шевелящий губами. Да слышал ли кто-то, что он говорит? Это уже не было важно. Даже воспоминания теперь появлялись обрывками: вот он, Владимир, закованный в колодки, а вот он же, во время смертного истязания, которое никак не мог пережить, но пережил… даже запах его настолько силен, что…"
"Иннокентий медленно приоткрыл глаза.
Нет, это не воспоминание. Перед ним, отделенный лишь прутьями клетки, стоял Владимир. В высоких хромовых хозяйских сапогах, в военной форме. Ворот его формы был наглухо застегнут, но Иннокентий был уверен – под ним ошейник. А на самом вороте были нашиты красные полоски – такие же, как у мятежного колдуна и его подручных.
Владимир встретился с ним взглядом. Лицо его ничего не выражало. Он обернулся к стоящему чуть поодаль колдуну:
– Он умирает, хозяин. Вам его не подчинить.
– «Товарищ Дзержинский», – поправил его колдун, – я уже говорил: тут больше нет хозяев и рабов.
– Как прикажете, товарищ Дзержинский, – проговорил Владимир и добавил: – Я знаю его много лет. Его не сломать.
– Ты сказал, что можешь поговорить с ним.
– Да. Но наедине.
