А может, сходить в ресторан, расслабиться, отвлечься и как следует отметить успех? Теперь-то Дивногорский точно не выкрутится! Эх, жаль даже, что продавщица из ювелирного выжила. Иначе не миновать самоуверенному недоучке петли!
Но и каторга, на худой конец, сойдет. За очередной грабеж Дивногорского посадят вместе с уголовниками, а они «борцов за свободу» ой как не любят.
Вертемягин снова взялся за газету, но тут в дверь настойчиво постучали.
Помянув валяющегося в отключке черта недобрым словом, колдун встал сам.
– Кто там? – подозрительно спросил он, подойдя к двери.
Колдун сегодня никого не ждал, а цыганам и торговцам дверей никогда не открывал.
– Это Кузнецов, Борис Сергеевич. Простите за беспокойство.
– Ах… даже в выходной покоя нет, – пробормотал Вертемягин, щелкнув замком.
– Заходите. Что у вас стряслось? Надеюсь, Дивногорский не сбежал? – озабоченно поинтересовался он.
– Нет, слава богу, – молодой следователь улыбнулся и, миновав переднюю, бесцеремонно зашел сразу в гостиную, – я его допросил.
Сейчас вот только вернулся и сразу к вам.
– Допросили? – удивился Вертемягин. – Почему вы? Потерпеть до завтра никак нельзя было, когда я после тяжелого боя вернусь на службу?
– Вы, я вижу, в добром здравии. – Столь же бесцеремонно следователь с ног до головы оглядел Вертемягина. – Чему я несказанно рад. А потерпеть никак не мог его адвокат.
Кузнецов назвал фамилию, и Вертемягин нахмурился."
"– Ого… Откуда такие деньжищи? Впрочем, это очевидно. Див унес и передал сообщникам награбленное. Из сейфа пропала внушительная сумма, выручку почти неделю не забирали.
– А вот тут и начинаются проблемы, Борис Сергеевич. Адвокат этот довольно ушлый и уже с утра успел сбегать к свидетельнице. Она не опознала в преступнике Дивногорского. Говорит, грабитель был низок ростом, лыс и усов с бородой не имел.
– Да как же так-то?! – возмутился Вертемягин. – Купил ее адвокатишка, выходит?
– Вот уж не знаю, – следователь развел руками, – но не сомневаюсь, на суде она скажет то же самое.
– А сам Дивногорский что говорит?
Кузнецов вздохнул.
– От него ничего добиться не получилось. Сидит в углу камеры, раскачивается и мычит. На все вопросы или не реагирует, или кричит, что черт ему велел.
– Что велел? – несколько опешил Вертемягин.
– Все, что ни спросишь. Или воет и черта этого зовет. По имени-отчеству, между прочим. «Лев Александрович…», а, нет, «Николаевич». Так и говорит, мол, «Лев Николаевич мне велел», а на вопрос «кто это?» отвечает «черт». И снова качается.
