– невольно выругался шофер, объезжая заросшую, спрятавшуюся на краю яму. – Чуть не въехал! Вот тогда бы колеса собирал!"
"Дальше – небольшой, но крутой пригорок; поднатужившись, двигатель зарычал, показывая строптивый характер, а потом взобрался на самую маковку. С нее вид: скошенное поле, на котором в беспорядке, будто бы посеянные, стояли островерхие скирды. А у подножия, вытянувшись в серую ленту, пробегала дорога, по которой размеренно и небыстро шла пехота. Тягачи тащили длинноствольные пушки, а большегрузные автомобили, стараясь не нарушать размеренного налаженного движения, ехали следом.
Лишь штабной автомобиль, наращивая скорость, сделал опасный маневр и обогнал растянувшуюся колонну грузовиков. Коротко просигналил тягачу, замедлявшему движение, вырвался вперед, где шоссе, заметно расширяясь, разряжало плотную людскую массу.
Легковой автомобиль, набрав предельную скорость, устремился по дороге, оставляя позади пешие колонны; грузовики, груженные материальной частью; скрипучие подводы и все то, что могло бы помочь стремительному наступлению.
– Наперерез! – выкрикнул Романцев.
Но водитель уже съехал с пригорка и, быстро сокращая расстояние, помчался за легковым автомобилем.
– Дожми его! – требовал старший лейтенант Романцев, отмечая, что расстояние между ними и преследуемой машиной неуклонно сокращается.
Неожиданно «Додж» остановился. Передняя дверца открылась, и на дорогу с автоматом в руке вышел старший лейтенант.
– Пригнись! – успел крикнуть Тимофей, спрятавшись за приборы автомобиля, и тотчас услышал автоматную очередь, расколотившую стекла, ударившую в капот.
Грузовик, вдруг просев на правую сторону, потерял управление и съехал в кювет, перевернувшись набок, тотчас осыпав Романцева колючими стеклянными осколками. Затем на Романцева опрокинулось бесчувственное тело водителя. С шеи убитого прямо ему на лицо обильно брызнула кровь. Взгляд сержанта оставался напряжен, глаза чуток расширены, как если бы он продолжал наблюдать за дорогой, вот только в этот раз она вела его в никуда.
Со стороны кузова послышалась крепкая ругань; затем прозвучал чей-то протяжный стон – отголосок невероятной боли.
Романцев осмотрел гимнастерку. На ней буроватыми пятнами расплывалась кровь. Тимофей осторожно пошевелил пальцами, руками – кажется, целые. Потом столь же опасливо – ногами. Как будто бы ничего не болит. Отряхнув с себя куски стекла, Тимофей выбрался из-под бесчувственного тела водителя и вылез через окно наружу.
