Сейчас под Кузьмичом проплывали верхушки деревьев, здоровые корабельные стволы. Он вспоминал сына. Его сын был, как эти деревья, – высокий, спортивный и стройный. Занимался волейболом. Кузьмич ходил болеть за его команду и, бывало, бесновался на трибунах так, что другим было страшно: костерил на чем свет судью, если команда сына проигрывали. Или кричал, победно вскидывая руки, если команда вела.
Как и парень, работавший его пресс-секретарем, сын не служил в армии. Но это странным образом не смущало Кузьмича: сыну не надо было служить, чтобы оставаться в его глазах лучшим.
Спортивный, красивый – он был как греческий бог. И чем дальше шло время, тем меньше оставалось в памяти Кузьмича реального сына, тем больше его голову заполняло вот это – спортивная площадка, волейбол, мускулистые длинные руки то ли сына, то ли виденные на фото звезды в журнале, и почему-то Гомер, первая строчка Гомера: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына».
Где он сейчас, его мускулистый славный мальчик? Мог ли он просто улететь на прекрасную другую планету, астероид Б-612, где десятки раз за день можно любоваться закатом, где нет печальных концов, нет смерти и всюду рассыпан теплый солнечный свет?
– Взгляните, Иван Кузьмич, – сказал сидевший рядом с ним пилот.
Кузьмич мотнул головой, приходя в себя.
– Взгляните вниз.
Он выглянул, насколько позволяло стекло. Внизу, прямо под чревом вертолета, текла коричневая река.
– Животные, – объяснил пилот. – Бегут от пожара.
Бойцы сзади тоже приникли к стеклу – возбужденные, с раздувающимися ноздрями.
– Стрельнем, Иван Кузьмич? – спросил один из них, самый борзый.
Остальные поддержали зачинщика гулом.
Кузьмич хмыкнул, пару секунд раздумывал, а затем принял решение.
– Стрельнем! – махнул рукой и повернулся к пилоту. – Открывай чертову дверь!
Десять луженых глоток за его спиной загоготали с одобрением. Кузьмича уважали за такие вот поступки – за то, что в нужные моменты он мог забыть про условности и позволить правильным пацанам делать то, что нужно.
Он становился императором, Кузьмич. Внизу были его угодья, сверху, возможно, был Бог, а его гладиаторам нужно было свежее мясо. Он знал, что бойцы на взводе и что им требуется выпустить пар. Клокочущая живая масса под ними подходила для этого как нельзя лучше.
Но когда дверь открыли и тот самый борзый боец высунулся наружу, готовясь применить не по инструкции табельное оружие, он вдруг передумал стрелять, и лицо его приняло испуганное выражение.
