Его приподняло над землей и бросило в траву. Потом в ушах щелкнуло, и они перестали слышать. Сверху посыпались ветки и комья земли.
Некоторое время Ганин пребывал будто в вакууме. Кажется, где-то кричали люди. Или это булькал забытый на плите суп. Он смотрел в небо и находил его спокойным и ласковым. Деревья над ним бесшумно покачивались. Затем в поле зрения возникла человеческая голова и стала раскрывать рот.
– Ничего не слышу, – сказал Ганин.
– Андрей! – донеслось до него. – А-а-а-н-дре-ей!
Появились две руки, схватили его, потрясли.
Голова и руки принадлежали Виктору Сергеевичу.
– Жив? – звук постепенно просачивался в его безмятежный мир. – Жив, что ли?
– Жив."
"Его подняли, стали вертеть во все стороны и встряхивать. В него вглядывались встревоженные лица. Телевизионщики стояли, открыв рты и забыв про похмелье. Галя дрожала. И даже лицо Сереги Солодовникова, показалось Ганину, было от потрясения красным менее, чем обычно.
– Что случилось? – спросил Ганин.
Ему объяснили: что-то рвануло.
Пока вся группа во главе с Виктором Сергеевичем, несшим металлоискатель как апостольский крест, удалилась вперед, он остался и, вероятно, потащил за собой какую-то ветку. Ветка привела в действие взрывной механизм.
Дерево за спиной Ганина выкорчевало из земли и согнуло пополам.
– Вот что тебя спасло, – Виктор Сергеевич ощупал белый, с содранной корой ствол. – Не будь его, собирали бы тебя, Андрюха, по кусочкам.
– Это был взрыв, да? Ребята, взрыв? – затараторил, выйдя из оцепенения, усатый телевизионщик Игорь.
– Давайте повторим, а? Мне нужно заснять на камеру, непременно нужно.
На него цыкнули, и Игорь умолк. Растерянно огляделся, ища поддержки у своих. Свои продолжали стоять застывшими изваяниями.
Виктор Сергеевич склонился к земле, разгреб винегрет из наломанных сучьев под ногами и выудил на свет ржавый, размером с палец осколок.
– Во! – констатировал он. – Держи, Андрюха, на счастье. Смертушка твоя.
Ганин взял осколок и повертел в руках.
Ничего особенного, подумал он: железка как железка – вряд ли скажешь, что она минуту назад могла прервать его жизнь. Теплая. Пахнет почему-то грибами. Он засунул осколок в карман.
– Идти сможешь? – спросили его.
Он кивнул.
– Тогда чего стоим? Потащились дальше!
Все взялись за рюкзаки, телевизионщики горько вздохнули – в тысячный, наверное, раз за день проклиная свою долю, и тронулись в путь.
– Не ной, ребзя, – подбодрил их Серега.
