А кто от отца отрекается, того боги карают – древляне родовой покон крепко помнят, на том стоят.
Когда Боголюб прошел к площадке и встал сбоку от строя русов, Ингер поднял руку.
– Слушайте меня, маличи! Я, князь русский Ингер, наследник вуя моего, Ельга киевского, отныне господин ваш. Войско ваше разбито мною. Тот, кто вздумает мне противиться, будет убит. А воля моя такова: этот человек, Боголюб, прежний владыка ваш, отныне будет старшим князем над всем родом деревским.
Все как один взоры людей на площадке городца были прикованы к высокой, стройной, будто тополь, фигуре князя.
Красный плащ вился на зимнем ветру, будто пламенное крыло, черная соболья оторочка высокой красной шапки подчеркивала молодость и румянец красивого лица. Древляне затаили дыхание, стараясь не упустить ни единого слова из его речи, и все же едва верили ушам.
Боголюб? Он возвращается к ним живым? Да еще и получает власть над всеми остальными древлянами?
– За то, что пытались сбросить власть мою и разорвать ряд, налагаю на вас особую дань.
На сей год с каждого большака беру по одному человеку в челядь и с каждого большака по две куницы. На другой год возьму по две куницы с дыма, по кунице с головы. Если не соберете сколько положено – вместо куниц возьму людей. Боголюб, князь ваш, за сбор ответит. С него беру в тальбу трех человек. Теперь ты скажи слово, Боголюб, – обратился Ингер к старику. – Принимаешь мои условия?
– Принимаю, – Боголюб наклонил голову.
– Видно, боги отвернулись, чуры отступились… Злой Недоле во власть покинули внуков Малы…
– Тогда принеси мне клятвы за себя и за весь род свой.
Привели барашка. Положив руку на голову жертвенного животного, Боголюб поклялся исполнять условия, а Ингер – не чинить обид древлянам, пока условия исполняются. Большаки по одному подходили к Боголюбу, и он касался их лбов пальцами, смоченными в жертвенной крови, перед богами перенося силу клятвы на них, а через отцов – на детей и всех младших.
Пока Ингер и Боголюб приносили жертву, Свен при свете дня разглядывал стариковых домочадцев и наконец высмотрел Ружану. Молодуха, как и все, одетая в «печаль», не поднимала глаз, однако у Свена отлегло от сердца – она здесь, с ней ничего не случилось. Только румянец побледнел, и в зимней одежде, в кожухе, покрытая большим белым платком, она казалась какой-то другой, слишком толстой и тяжеловесной.
