И дом мой с места не тронется, пока я жива."
"– Да опомнись, мать! – воскликнул Хвалимир, видя по лицам, что эта короткая речь сразу переменила настроение маличей. – Князя у нас нет больше! Куда…
– У нас есть князь! – перебила его Горянь, повысив голос. – Отец твой, Боголюб! Ты уж забыл его, нечистик! Или тебя в лесу под кустом подобрали?
– Отец в полоне, – пристыженный Хвалимир опустил голову. – Да и жив ли – кто ведает?
– Коли он в полоне, то и нам всем там место, – твердо продолжала старуха. – А коли в сырой земле – и мы за ним пойдем.
Таков путь рода нашего, и мы дедов не посрамим, от отца живого не отречемся!
Никто ей не возражал. Слишком прочна была привычка следовать за старшим в роду. Пойди Боголюб у них на глазах в огонь – все пошли бы за ним, уверенные, что он лучше знает путь, куда бы тот ни вел, пусть даже на тот свет.
– Где отец и князь наш, там и нам быть! – закончила Горянь, словно запечатывая спор. – С ним нас боги выведут, а без него все одно сгинем. И лучше нам у очага своего, у своих чуров умереть, чем на дороге, в чужом углу сдохнуть, будто волки.
С тем и разошлись. Наутро Хвалимир уехал в Искоростень, уводя с собой десяток ратников. Прочие остались, покорившись воле княгини и судьбе.
⁂Ждать пришлось недолго. Всего через день после отъезда Хвалимира перед малинским мысом появились русы. Их было так много, что, даже возьмись за оружие все рожденные в Малине мужчины, сопротивление было бы безнадежно. По дороге от Рупины пришло все киевское войско – и варяжские дружины, и полянские ратники.
Возглавлял их сам молодой князь Ингер со своими боярами.
Княжеская холмоградская дружина под началом Ивора, в полном боевом снаряжении важно сидящего на коне, со стягом, знаменосцем и трубачом первой прошла по улице веси, направляясь к городцу. Ворота были притворены, но не заперты и легко поддались. Внутри стояла тишина, и холмоградские гриди, вошедшие с опаской, под щитами и с оружием наготове, вскоре уже озирались с изумлением. Никто не бежал им навстречу с топором, не кричал, не вопил, не метался.
Ни голоса, ни движения, ни дымка. Поначалу кияне решили, что поселение пусто, покинуто сбежавшими жителями, как те веси, которые встречались им по пути от Рупины.
Но нет. Люди здесь были. Перед дверями каждой избы, под навесом крыльца, сидели старики, старухи, женщины – все молчаливые и одетые в белые «скорбные» сряды. Головы были опущены, и лишь изредка кто-то, не сдержавшись, бросал беглый взгляд на чужаков.
