По славянским обычаям, князья в ратное поле не выходили, и Житимир, как и другие князья деревские, ждал исхода сражения у себя в городце, где на днях принес при стечении народа и при всем войске жертвы Перуну."
"По земле Деревской уже разлетелась весть об участи пленных старейшин – о том, что Щур, Путивит, Селец и другие стали жертвой за победу киян. Стараясь обратить милость богов на себя, Житимир решил поднести богам кое-кого из пленных полян, захваченных на Рупине еще осенью. Из полона отобрали семерых самых сильных молодцев и отроков.
Но все понимали, что дар не равен тому, что был принесен в Киеве: молодцы и отроки не столь ценны, как нарочитые мужи, родичи княжьих семей, каждый из которых сам был жрецом в своем роду. Оставалось обещать, что после победы Перун получит головы всех киевских бояр, полян и варягов, кого удастся захватить живыми.
Полынец единственный из всего войска был верхом. Рядом с ним на высоком шесте несли боевого чура, ради этого случая одетого в красную рубаху. Они двое, воевода и чур, возвышались над морем пешего войска, как носители божественной силы.
К ним тянулись все взгляды – своих и чужих.
– Пусть сами к нам идут, – бросил в ответ Полынец. – Не мы к ним ходим, – продолжал он, повысив голос, – а они к нам ходят, землю нашу топчут, поживы себе ищут, ровно волки. А мы на своей земля святой стоим, на могилах дедовых! С них не сойдем, пока живы, и вся земля Деревская за нами стоит, нам силу подает!
Погибший в Киеве Путивит был его братом, и в голосе воеводы звучала живая ненависть и непреклонная решимость отомстить.
Ночью Полынец посылал людей на тот берег – считать костры киян. По всему выходило, что древляне числом превосходят противника, а значит, незачем было пытаться бить их по частям. Пусть все сразу подходят, чтобы сразу и покончить.
– Ой, глядите… – вдруг ошарашенно воскликнул кто-то из его отроков. – На шесте… Это не чур…
Многие уже приметили в середине киевского строя, близ княжеского стяга, еще нечто, принятое поначалу за полянского боевого чура.
Но когда присмотрелись… дрожь хлынула по спинам и предательски защекотала колени. Это был не чур – это была человеческая голова.
– Кто ж это? – слышались хриплые от потрясения голоса.
– Неужто Боголюб?
– Да нет… У него борода длиннее…
– Нет, не он, я-то его знаю…
– Да он, говорили, жив.
– Щур это…
– Точно, он…
– А вон еще, братие! По левую руку…
Разглядели три головы, которые кияне несли, насадив на поднятые копья.
