Мысли о том, что он будет говорить Вальдрику, перепутывались с мыслями о Ружане. Свен любил о ней вспоминать; это знакомство было самым приятным, что случилось с ним за много лет, и образ Боголюбовой молодой жены давал отдых душе и рассудку. Засохшие цветы с ее купальского венка он тайком возил с собой, держа за пазухой, в льняном мешочке, и запах их навевал ему такие сладкие воспоминания, что невольно просилась улыбка.
Ехали так долго, как позволял световой день. В теплое время огонь в печах не разжигали, костры, чтобы варить кашу на ужин, раскладывали снаружи.
Вечером, упав наконец на свалявшийся постельник, накрытый войлочной кошмой, Свен заворачивался в плащ и засыпал почти мгновенно.
Вместо женщины Свен клал рядом с собой меч – не только ради того, чтобы оружие всегда было под рукой. За минувшие месяцы он так привык к Другу Воронов, будто в нем заключалась его собственная душа. Даже ненадолго расставшись с мечом, Свен испытывал смутное беспокойство, будто забыл нечто очень важное. Должно быть, так сказывалась сила священного, почетного оружия вождей-всадников, неведомого ему раньше.
Он засыпал, положив руку на ножны, и длинный клинок в бурой коже казался ему прочной дорогой к источнику норн… Свен ведь уже знал, кто приходит по этой дороге и может прийти к нему снова.
Даже в полусне его не оставляли мысли о предстоящем. Что делать, если Вальдрик потребует ясного обещания выдать за него Ельгу? Он ведь тоже не глуп и не хуже других понимает – это путь к киевскому столу…"
"«Он этого и потребует, глаз даю! – сказал чей-то голос в голове.
– Он и раньше к ней присватывался, еще пока отец был жив, но тот уклонялся от этих разговоров, а Вальдрик слишком его боялся, чтобы настаивать и ссориться. С тобой же у него будет иной разговор. Ты – сын рабыни, и ни на каких иных условиях он тебе не подчинится. Да и то – до поры. Едва заполучив твою сестру, он объявит себя конунгом, свой город – столицей Русской земли, а с тебя и Киева затребует дань. Глаз даю!»
Поначалу Свен принял этот голос за отзвук собственных мыслей.
Но когда голос заговорил об отце – сам Свен о подобных переговорах ничего не знал, – стало ясно: это кто-то другой! Но также он понимал, что в длинной дружинной избе тихо, только Тори с Ольмой шепчутся у очага, а этот уверенный, неторопливый голос раздается внутри его черепа.
Свен пребывал на грани сна и яви – в том состоянии, когда еще немного осознаешь себя в мире вещей, но уже заглядываешь под тонкий покров сна.
