В этой молодой женщине таилась некая особая сила – будучи и сама носительницей такой силы, Ельга видела ее. Только сила та была иной природы, нежели у нее самой.
– И ты взял ее в жены… полным обычаем? – Славигость обратился к Ингеру.
– Из родного дома она отпущена по обычаю, в мой дом, к моим чурам, принята по закону. И перед чурами моими, перед очагом отца моего и деда я дал ей имя моей матери. Ныне она – рода моего часть неотделимая, как я сам.
– А как твоей матери имя было? – Доброст наклонился к нему.
– Как и брата ее, киевского князя.
Ельга ее звали.
Невольно все посмотрели на Ельгу, свою княжну. А той кровь бросилась в лицо, даже уши загорелись.
Она понимала, почему Ингер так поступил. Знатная женщина получает имя кого-то из собственных предков и сохраняет его, входя в род мужа, как свой родовой стяг и оберег. Но для незнатной женщины не было другого пути к княжьему столу, кроме как принять имя кого-то из родичей мужа и тем утвердиться как своя в его доме.
Мать Ингера, сестру Ельга киевского, звали Ельгой – об этом его дочь знала с детства.
Ингер выбрал его, как самое сильное из женских имен, известных ему. Но той, что получила это имя от отца, в честь своей кровной ближайшей родственницы, казалось невыносимо делить его с дочерью какого-то варяга-перевозчика! С нее как будто сняли, чтобы отдать другой, не одежду даже, а собственную кожу."
"«Это имя означает «священная», «посвященная богам», – вспомнилось, что говорил ей отец много лет назад. – До нас с тобой его носили многие славные люди из рода Инглингов… Только потомки Инглингов и Скъёльдунгов имеют право на это имя, потому что в их жилах течет кровь Одина и его божественных сыновей.
Это высокая честь, недоступная низкородным, но и нелегкая обязанность…»
– У нас есть уже госпожа Ельга, – Славигость посмотрел на нее. – Ельга-Поляница, Ельгова дочь.
– А теперь будет и другая госпожа, над всеми первая, – невозмутимо продолжил Ингер. – Ельга-Эйфрида, княгиня моя.
Впервые за последние нелегкие месяцы Ельга не нашла слов и сидела молча, опустив глаза и глубоко дыша.
Раньше ей мнилось, что трудно принимать деревских послов или судить тяжбы. Но сейчас это все казалось мелочью. Самое трудное, похоже, у нее впереди.
Еще утром она жалела, что Свен уехал и не сможет принять нового князя вместе с ней. Теперь она этому радовалась. Уж он бы не стерпел такого поношения, видя, как имя его сестры – знак ее чести и достоинства – вручили какой-то низкородной чужачке.
