Их джип выскакивает на дорогу и начинает преследование.
Да что же творится! Второй раз я в Калининграде, и второй раз меня предают! Если тогда виновник остался под вопросом, то сейчас предельно ясно — меня предал Кирилл Коршунов. Фальшивый муж достиг своей цели, нашел досье и хочет избавиться от обманутой помощницы чужими руками. А я, дура пустоголовая, любила его и, как течная сука, с охотой изгибалась в талии навстречу его толчкам.
Все мужики подонки! Один использовал и предал, другие норовят убить. Вот они мчатся за мной, не отстают.
Лица холодные и целеустремленные, как у стаи волков в погоне за пищей. За рулем стрелявший. Его напарник делает укол в плечо, зажимает рану и вращает поврежденной шеей. Он настолько зол, что готов убить меня взглядом. Эх, мне бы сейчас пушку, я бы поквиталась с ними.
А кто меня спас? Может у него есть ствол?
Я перевожу взор на своего спасителя и только тут замечаю, что нахожусь в нашей «Ауди». Водитель на пару секунд отрывается от дороги. До боли знакомое лицо прорезает победная ухмылка.
— Ну, здравствуй, Светлая, — издевательски клокочет его голос.
Мои нервы натянуты, мышцы напряжены, я готова вцепиться когтями в ненавистную рожу, но он первым тычет в меня острой клешней. Вспышка боли, как молния, пронзает тело. Я дергаюсь. Тяжелые веки заслоняют свет.
66
Седьмой день, неизвестный сарай, 13-10
Когда глаза открылись, я увидела низкий дощатый потолок. Пахло прелым сеном. Свет протискивался внутрь сквозь горизонтальные щели в стене. Где-то вверху легкий шум, ветер треплет кроны деревьев.
Я попыталась подняться. Не тут-то было. Я лежала на чем-то жестком. Руки по отдельности привязаны за головой. Согнутые в коленях ноги расставлены, спущены вниз и примотаны к вертикальным ножкам моего ложа.
Скрипнула дверь. Низкий светлый проем заслонила широкоплечая фигура. Человек вошел и поднял голову. Я снова увидела своего «спасителя». На его лбу и шее красовались заплатки лейкопластыря.
— Это твоя отметина, — Виктор Дорин прикоснулся ко лбу, — а это твоего рьяного комитетчика.
— Дорин опустил руку к шее. — Но расплачиваться за все придется тебе. — Он изучил мое раскоряченное тело и удовлетворенно осклабился. — Извини, что принимаю тебя в сарае на неудобном топчане. Но это тоже твоя вина. Вот если бы мне не пришлось сжечь свой дом, ты оказалась бы в отличном кресле и смогла показать все свои прелести.
— Видела я эту мерзость в подвале. — Я извивалась, пытаясь освободить руки.
— Ты рано пыхтишь, Светлая.
