Обсуждать свою ситуацию ни с кем не хочется. Рискую, конечно, показаться подругам по несчастью невежливой, но мне мамы с Бутенко за глаза хватило. Хочется тишины и покоя. Но где там! Приходит медсестра, ставит мне какие-то уколы. И не иначе как в них есть что-то от нервов, потому что я засыпаю.
– Эля… Элечка, – будит меня… Юркин голос. – Ну, ты что? Ты почему мне не сказала?
ГЛАВА 25
ГЛАВА 25
Да твою ж дивизию! Мама! Просила же никому ничего пока не говорить. А Юра? Совершенно ведь непонятно, почему он сияет как лампочка.
Ну, если только предположить, что Валов решил, будто это его ребенок. С болезненной жадностью вглядываюсь в его лицо. Нет. Ну уж нет, боже! Он ведь в курсе, что его шансы на естественное оплодотворение минимальны. Так какого же черта Юрка и впрямь выглядит таким счастливым? Что он со мной делает? Как теперь ему сказать правду? Зная, что эта правда его убьет…
– Элечка...
Я выставляю перед собой ладонь, призывая Юру к молчанию. Делаю вдох. И понимая, что чем дольше он пребывает в счастливом неведении, тем хуже, выпаливаю:
– Это не твой ребенок, Юра.
Не твой. Прости.
Все оказывается одновременно и проще, и сложней, чем я думала. Валов медленно моргает. Оборачивается на моих притихших соседок и, нервно улыбнувшись, переспрашивает:
– Это такая шутка, да?
Закусив до боли щеку, качаю головой из стороны в сторону. Слезы подкатывают к горлу. Теперь уж это точно конец. И здесь, в конце большой красивой истории, уже не хочется мстить, не хочется что-то доказывать. Хотя бы потому, что однажды я попыталась, и ничем хорошим это для нас не закончилось.
– Нет. Узнала, что ты мне изменил, и в отместку сама переспала с первым встречным.
– Ты не могла, – с болезненным недоверием шепчет Валов.
– Я была уверена, что ты тоже не можешь… Как видишь, мы оба ошибались.
Юра останавливается на мне взглядом еще на пару долгих секунд. Растирает лицо ладонью.
– Ты могла бы от него избавиться.
– А ты мог бы его принять.
Если бы любил, безусловно, мог бы. Как и я, наверное, могла бы простить все, что он натворил.
А раз не получается ни принять, ни простить, значит, не так и сильна любовь. Или это мы слишком слабые. Да, наверное, у меня совсем не осталось сил… Сползаю на кровать, переворачиваюсь на бок, утыкаясь взглядом в белую стену.
– Я вещи оставлю на тумбочке. Тут одежда, вода и сок.
Мертвый голос Валова – как отражение моего внутреннего состояния. Когда-то мне казалось, что мы с ним так близки, как только могут быть близки люди.
