– Все нормально.
– Ага. Как же.
– Мишка… – вдруг спохватываюсь я.
– Я за ним пригляну. Лежи.
Кто я такая, чтобы спорить с начальством? С чистой совестью возвращаюсь на подушку, позволяя забытью накрыть меня с головой. Здесь, в забытье, так хорошо! Здесь нет страха, нет боли, здесь ничего не надо решать и со стыда сгорать, потому что не оправдал возложенных на тебя надежд.
– Эля! Поднимись. Мне тебя надо послушать.
Подняться стоит всех сил. Наверное, поэтому стыда совсем не остается, когда Бутенко стаскивает с меня пропитавшуюся потом футболку.
– Мишка…
– С ним все хорошо. Сейчас обедать будем. Ты есть хочешь?
– Нет. Ничего не хочу. Извини, что все так… Я не хотела.
Даже сама не знаю, за что я прошу прощения на этот раз.
– Брось. Ты ни в чем не виновата. Хочешь, твоим родителям позвоню?
– Ни в коем случае.
– Ладно. Тогда дыши. Давай, глубокий вдох, выдох. Ты знаешь, как надо.
Горячего тела касается прохладная головка стетоскопа. Чувствую, как от холода соски помимо воли сжимаются в тугие горошины.
Слышу, как тихо, но весьма забористо ругается Жорка…
– Хрипы? – деловито уточняю.
– Нет, хрипов я как раз таки не слышу.
– Тогда чего ругаешься? – мямлю, без сил сворачиваясь в клубок.
– Чего? И правда... Сейчас принесу таблетку. Не спи.
– Нет у меня таблеток.
– У меня есть. Жаропонижающее. Может, даже колоть придется.
– Не хочу укол! – капризничаю и опять проваливаюсь в вязкое забытье, но Бутенко принимается меня тормошить, чтобы я приняла лекарство.
– Мама!
– Мама приболела.
Пойдем. Не будем ей мешать.
На этом я засыпаю. Сквозь сон чувствую, как меня обтирают чем-то холодным, вяло отбиваюсь, шарю в поисках одеяла, которое кто-то вырывает из рук.
– Садист!
– Нельзя тебе кутаться. Температура за сорок!
– Может, умру. Как было бы хорошо. Все проблемы махом решились бы.
– По жопе хочешь? – угрожающе рычит на ухо смутно знакомый голос. – Получишь!
– Ай!
– Уколол но-шпу с димедролом, а то ибупрофен в таблетках тебе до звезды, – информирует меня Жорка.
И недоверчиво уточняет тут же: – Чего, правда, так больно?
Нет. Но обидно очень. Засыпаю, так ничего и не сказав. И в следующий раз просыпаюсь уже с более легкой головой. В темноте хлопаю глазами, долго не понимая, где я. Воздух тяжелый и влажный, как клейстер, на который мы с мамой однажды клеили обои. Постепенно в голове проясняется. Испытывая лютую слабость, поднимаюсь на дрожащих ногах и по стеночке отправляюсь на поиски Мишки. Благо искать долго не приходится.
