Она раскуривала ему сигареты, иногда вынимала их у него изо рта, чтобы затянуться. Ей нравились места, где ему приходилось снижать скорость, потому что тогда он поворачивался к ней и целовал или же ободряюще клал руку ей на колено.
Оранж. Длинная, ровная дорога, обсаженная платанами, они выехали на нее, не объезжая Авиньон. Мост с многополосным шоссе через Дюране. Он расстегнул на груди рубашку, говорил о машинах («феррари»), о лошадях (Куропатка, Морская птица), о фильмах («Лола Монтес»[38], «Жюль и Джим»[39]), но ни слова о себе.
Она продолжала называть его Жорж. В Салоне они зашли в бар, выпили у стойки, пока заправляли машину. Так же, как и накануне в постели, и у него, и у нее волосы прилипали ко лбу. Они одновременно рассмеялись, потому что подумали об одном и том же, но вслух ничего не сказали.
Они проехали еще десять или двадцать километров, но теперь он вел машину гораздо медленнее, чаще целовал ее, а рука под юбкой становилась все настойчивее. Она решила, что пресекать его попытки не станет.
У нее никогда такого не случалось прямо в машине, и сердце забилось от волнения.
Но у него на уме было другое. Он и правда свернул на проселочную дорогу, ведущую в Мирамас, но, припарковав «Тандербёрд» на обочине, попросил ее выйти из машины. Он знал эти места, это было очевидно, но ей об этом не сказал. Они шли по сосновому лесу под оглушающий стрекот цикад, поднялись на холм. Вдали виднелось озеро Вер, неподвижное, как солнечное пятно.
Мысли Дани путались. Ей было жарко. Ей было стыдно.
Ей было страшно. Она уже не понимала, почему ей страшно, но, когда вышла из машины, у нее мысленно возник какой-то образ, похожий на передержанный туманный кадр, разглядеть который она не могла. Это была то ли ее собственная комната, то ли комната, которую ей выделили в доме Каравелей. В любом случае, в ней находилась Анита, но не нынешняя, а та, которую она однажды вечером, давным-давно выгнала из дома, так давно, что уже имела право об этом забыть, Анита, потерявшая на рассвете свою душу, впервые плакавшая в ее присутствии, Анита, которую она побила и вышвырнула на улицу, – ну почему эти цикады не могут замолчать?
Он усадил ее рядом на большом камне, обросшим сухим мхом.
Расстегнул ей жакет, как она и ожидала, даже подготовилась к этому, чтобы не выглядеть оскорбленной идиоткой, но только погладил грудь, не снимая лифчика. Он что-то спросил, но так тихо, что она не расслышала. Впрочем, она прекрасно поняла, он не стал повторять свой вопрос.
