Черт, никаких следов, даже намека, откуда они взялись!
В дверь кто-то постучал, потом она открылась, и в щель просунулось вытянутое лицо:
– Здравия желаю, товарищ начальник.
– Чего тебе, Уханчук? – лейтенант Горченко явно был не рад посетителям.
Тот входить не стал, но просунул в приоткрытую дверь рваный лист с отпечатанным текстом:
– Вот, товарищ начальник, агитка немецкая. Рядом с казармой у курсанта отнял. Опознать легко, я ему ухо разодрал, сразу его признаете. Ну что, на махру сменяем хабар?
Владимир Горченко нахмурился:
– Зайди-ка, Уханчук, не стой у двери.
Высокий сутулый мужчина с лошадиным лицом, улыбаясь улыбкой, больше похожей на звериный оскал, блеснул металлическими зубами:
– Чего так, гражданин начальник, ругаешься. Я ведь добровольно пришел, помогаю, так сказать, отделу вашему, можно и поощрить.
Лейтенант уже сам встал и безо всяких церемоний затащил посетителя в кабинет:
– Вот что, Уханчук, первый раз у тебя вышло выманить у меня консерву за агитку. Но второй раз такой фокус тебе не провернуть.
И вообще, заканчивай свои уркаганские штучки, тут тебе не тюрьма. Я не начальник тебе, а лейтенант Горченко, оперуполномоченный отдела СМЕРШ. Давай рассказывай, как забрал, у кого забрал, когда. Без всяких поощрений. Твое поощрение состоит в том, что ты не у стенки стоишь за свои грабежи, а имеешь возможность кровью искупить свои преступления, исправиться и жить как нормальный советский гражданин.
Уханчук уже не скалился во весь рот, он шнырял глазами по сторонам, вжимаясь в стенку в ожидании удара:
– Кровью-то оно кровью, гражданин нача… товарищ лейтенант.
Да только курить охота, аж нутро горит. Я у казармы одного муфлона… то есть курсанта остановил. Угости, говорю, чинариком. Вижу, что у него кисет и бумажка в руках. А он, гад такой, орать: отвали, урка! Мал еще так разговаривать, я ему не шпана какая, а блатарь.
– Давай ближе к делу, Уханчук, – раздраженно подогнал урку оперуполномоченный."
"– Так я и раскладываю, как дело было, граж… товарищ лейтенант.
Да я пельмень-то вывернул шпаненку этому, бумажку забрал, хотел и махры отсыпать, да он бежать кинулся, так что ухо у него закровило. Во! – в доказательство урка показал окровавленные пальцы. – А бумажка агиткой гитлеровской оказалась. Вот я с ней к вам сразу, вы же этими бумажками интересуетесь. В прошлый раз за нее мне консерву отвешали.
– Я эту консерву, между прочим, Уханчук, из своего пайка тебе отдал, – проворчал Горченко.
