Если и знал, то забыл. Извини.
— Олег, — сказал кучерявый. — Он же Пушкин.
— Сергей, — представился я. — Он же Гуня, — я понизил голос и доверительно сообщил. — Хотя я понятия не имею, что это значит. Только пацанам, — я обозначил поворот головы в сторону одноклассников, — не говорите, засмеют ещё.
— Правда, что ли, не знаешь? — удивился Пушкин.
— Правда. Может, и знал. Но… не помню.
— Гуня ты в школе, — один из парней щелчком пальцев отправил горящий окурок в полёт. — А для нас — Очкастый.
— Для вас — это для кого? — поинтересовался я.
— Для всех остальных, — ухмыльнулся парень. Выглядел он каким-то… расхлябанным, что ли. Вялая челюсть, тёмное лицо, грязно-болотного цвета глаза и шрам, тянущийся от края толстого, нечётко очерченного рта, через левую щёку. — Ты Черепа вчера завалил?
— Ну я. А что?
— Это мой брат.
— Ничем не могу помочь, — сказал я ровным тоном.
— Не понял. Ты чё щас вякнул? — болотные глаза сузились.
— Оставь его, Рваный, — сказал Олег. — Чего прицепился к пацану? Он Черепа честно завалил, один на один.
Не лезь. Мы здесь не за этим. Не ссы, Гуня, — обратился он ко мне. — Никто тебя не тронет.
— Мне ссать не с чего, — сказал я. — Пусть ссыт неправый. Чего хотели-то?
— В большую рамку встанешь? Сегодня восемнадцатое. Через десять дней, двадцать восьмого, в воскресенье, мы с пехотой играем, а на ворота поставить некого.
— С пехотой — это…
— С мотострелковым полком, — пояснил Пушкин. — Первенство Кушки начинается. Первый матч, как всегда, с ними.
— То есть, это со взрослыми играть?
— Ну да, с кем же ещё.
В сборную Кушки тебя зовут, Гуня, цени. Кстати, а где твои очки?
— Не нужны уже, зрение исправилось. Так что теперь я не Очкастый.
— Да нам по херу, — произнёс Рваный равнодушно и закурил новую сигарету.
— Ладно, пошли, — хлопнул ладонями по коленям третий парень (плотный, широкоплечий, с твёрдыми острыми скулами) и поднялся. — Значит, ждём тебя двадцать восьмого в воскресенье на стадионе в семь тридцать утра, — обратился он ко мне. — Если не зассышь, конечно.
— И мама с папой разрешат, — добавил Рваный.
— Буду, — сказал я. — Хорошо, что не завтра. Десять дней мне хватит, чтобы восстановиться.
— Вот и ништяк, — сказал широкоплечий. — Бывай.
Рыжий на прощанье кивнул. Рваный ухмыльнулся, сунув руки в карманы.
Троица покинула спортплощадку и скрылась.
— Что они хотели? — спросил подошедший Тимак.
— Звали в футбол играть, против мотострелков. Двадцать восьмого.
— Ого. В воротах, что ли?
— Ага.
— Сильно.
