— Ньоры маги, фра Джакомо, приступайте, — кивнул судья, и на полу вокруг Абьери замерцал защитный круг, отрезая его от всех остальных.
Выходит, маги боятся? Что ж, правильно и делают. Если тьма вырвется из-под контроля, в зале никому не поздоровится.
Он вскинул голову, посмотрел на Марко и едва заметно улыбнулся, подбадривая друга. Думать о том, что будет после освидетельствования, не хотелось. Если Адриан решил устроить показательную казнь, а, похоже, так и есть, дело плохо. Что его ждет? Сожжение? Отрубание рук и головы? Или специально для него изобретут что-то новенькое?
Перед глазами встало встревоженное лицо Алессии, и ему до боли захотелось прижаться к ее губам, выпить дыхание поцелуем, ощутить живое тепло ласковых рук.
— Начинайте же, — поторопил магов один из судей — седовласый, важный, похожий на старого льва.
Абьери высоко вскинул голову и привычным жестом сложил руки за спиной.
— Аравиутус канисти леос, — подчиняясь приказу, пробасил один из магов, поднял крупную, похожую на лопату для хлеба ладонь и сделал в его сторону короткий пасс.
— Неотум бравино гобиус, — жидким тенорком подхватил второй, худой и суетливый.
— Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, — нараспев произнес фра Джакомо.
Абьери непроизвольно напрягся, ожидая первого проявления тьмы, но та не торопилась себя обнаруживать.
Время шло, заклинания и молитвы становились все громче, а он с удивлением понимал, что не чувствует ни малейших признаков темной силы.
Наоборот. Внутри поднималось давно забытое ощущение легкости и покалывания, как будто его наполняли пузырьки игристого вина. А в душу просачивались чужие эмоции: страх, любопытство, сожаление, злорадство, равнодушие, волнение.
Он помнил это чувство. Когда-то именно так ощущался родовой дар. Что это? Воздействие заклинаний? Или…
Поддавшись наитию, он поднял руки и позволил тому, что собралось в груди золотым щекочущим шаром, вырваться наружу.
— О, Мадонна! — послышалось в зале, а вокруг его рук уже плясали и переливались разноцветные круги прежнего, давно утерянного дара.
Перед глазами поплыли лица, и он мог с легкостью сказать, чем полнятся души присутствующих в зале людей. Вот Марко. У друга внутри так много боли и надежды, сменяющихся недоверчивой радостью. А у Бруно намешано все и сразу — тревога, уверенность, сомнение, счастье. И как зверек способен чувствовать столько всего одновременно? Или взять Гумера.
