"
"Ещё поплутав по коридорам – сама я точно назад дорогу не найду, – мы в итоге оказались в довольно просторном помещении, перед которым стояли четыре ещё более внушительных оборотня, чьи ливреи очень сильно смахивали на военные мундиры, но с роскошной отделкой. Нам отдали честь и снова распахнули дверь. Внутри обнаружилась ещё одна дверь с таким же набором охраны, огромный стол, заваленный бумагами, за которым сидел синеволосый мужчина – ага, дракон, тут без вариантов, – а так же топталось ещё с полдесятка людей и оборотней в одинаковой одежде без бросающихся в глаза украшений.
– Ваша светлость, его величество вас ждёт, – при нашем приближении дракон подскочил и, видимо, сделал какой-то знак охране, которая тут же распахнула следующую дверь, двустворчатую.
Но лорд Корбед, вместо того, чтобы промчаться в очередную комнату, притормозил, свернул в сторону, к стене, опустил меня на один из стоящих вдоль неё стульев, потом повернулся к синеволосому:
– Не обижать. Если задержусь – накормить, – тут я погрустнела, представив, сколько могу здесь просидеть, если только-только пообедала.
Кажется, дракон что-то прочёл на моём лице, потому что, уже практически на бегу кинул: – И книгу ей какую-нибудь принесите.
После чего исчез за дверью, захлопнувшейся за его спиной.
А я осталась сидеть.
Всё оказалось не так плохо. Сначала я наблюдала, как те, что в неприметной одежде, снуют туда-сюда, принося какие-то бумаги и папки дракону, тот что-то подписывал и отдавал назад, что-то оставлял у себя, несколько раз заходил в кабинет к императору – обычно с принесёнными кем-то бумагами, но пару раз его вызвали по переговорному артефакту.
Мне почти сразу один из неприметных принёс роман о молодом пастухе, который влюбился в дочь старосты, та ответила взаимностью, но отец хотел отдать её за богатого кузнеца, и молодые влюблённые сбежали. Было довольно интересно читать про их приключения, хотя очень забавляло то, как эти двое между собой разговаривали.
Я бы просто рассмеялась, если бы тот, с кем я из дома сбежала, говорил мне что-то вроде: «Ах, душа моя, свет моих очей, та, ради кого я живу, не соблаговолишь ли ты позволить мне поцеловать твой мизинчик – этим ты сделаешь меня самым счастливым на всём белом свете», а та в ответ кокетничала и жеманилась, словно он не мизинчик поцеловать просил, а как минимум в постель звал.
И да, регулярно отказывала ему в этой милости.
Уж не знаю, кто это писал, но о жителях деревни у него было весьма смутное представление.
