Постепенно Алина помогла обустроить дом и участок и все строения без помощи и вмешательства других женщин, исключительно по характеру и пожеланиям Ставрова.
Надя занималась своей карьерой. Первый год она еще ездила в Москву раз в два-три месяца, они встречались и даже занимались сексом, потом поездки сократились. Последний раз она приезжала в апреле прошлого года, а сейчас уж июль нынешнего.
А потом Клим встретил Полину, и все в его жизни переменилось.
Утром на Ивана Купалу, когда они первый раз были вместе, он позвонил жене и потребовал, чтобы она приехала как можно скорей, а днем поехал в загс и написал заявление о разводе.
Надежда перезвонила вечером и объяснила, что прямо сейчас приехать не может, у нее там какой-то серьезный большой проект, как только его сдаст, сразу вылетит.
– Вот и все, – завершил Клим свой рассказ.
– Мне стало так плохо! – пожаловалась Полина, как ребенок.
– Я знаю! – тут же подхватил ее на руки и пересадил к себе на колени Ставров. – Я видел.
– Мне показалось, что твои слова как пуля прострелили меня насквозь, – прижалась к нему доверительно девушка.
– Даже говорить больно было.
– Поленька, – постарался мягко говорить Клим, – тебе ведь к хорошему психологу надо, ты это понимаешь?
– Понимаю, честно, – вздохнула она. – Вся-то моя жизнь, с двенадцати лет, через призму маминых поступков проходит. Я еще и от этого в экспедиции постоянно сбегала, да чтобы подольше и почаще, особенно в последние годы, когда папа с Олей уехали.
Я понимаю, что мне нужна помощь, но мне казалось, что я справляюсь, пока…
– Что? – не дал ей замолчать он.
– В этом тяжело признаваться, – вздохнула горестно Полина.
– Иногда полезно признаваться в самом трудном."
"– У нас была зимняя экспедиция, и в поселке отключился свет на несколько дней. Темно, свечи, лучины и разговоры тихие, не беспокоящие темноту, за окном мороз страшный, под пятьдесят, а в доме уютно, печь топится, потрескивает тихонько, собаки в сенях возятся, сено шуршит в сеннике на чердаке, где кот мышей гоняет.
Было так замечательно. Какая-то особая теплота и в доме, и в душе. И как-то сидели мы в такой темноте с Агафьей Кузьминичной, и она мне про свою жизнь рассказывала, пряла шерсть собачью на прялке и говорила, а я взяла и рассказала ей про маму. А она выслушала, помолчала и спрашивает: «Ты того-то в експиции свои шастаешь, чтоб чаще от нее подальше-то быть? Думаешь, может, сгинет, пока тебя нет?» Я обалдела.
