С Левобережья гетман Самойлович прислал несколько тысяч казаков и ещё больше крестьян для выполнения землекопных работ.
Днём и ночью на Печерске и Зверинце не утихал людской гомон. Там возводились высокие земляные валы, упрочняемые частоколом, пушкари устанавливали на них пушки, в предполье казаки сооружали волчьи ямы… Укреплялся старый город. Весь Подол тоже был обнесён палисадом.
Через Днепр впервые с тех пор, как он нёс свои воды, у Киева перекинули большой наплавной мост на байдаках[53].
Ширина моста такая, что по нему могли ехать сразу четыре ряда возов.
Генерал Патрик Гордон, или, как его теперь звали, Пётр Иванович Гордон, который руководил всем этим огромным строительством, едва успевал побывать за день всюду, где велись работы. Печерские ретраншементы[54]и мост были в центре его внимания. Особенно мост: вот-вот должны были подойти основные силы с Левобережья. Десятки тысяч воинов, тысячи возов и тысячи голов скота нужно было быстро, без задержки переправить на правый берег.
Кроме того, он задумал так укрепить подходы к мосту, чтобы враги не сумели его разрушить или сжечь… Потому и носился непоседливый генерал на высоком тонконогом коне с одного конца города в другой, и везде его острый глаз замечал то, чего не могли или не хотели заметить иные, а резкий его голос подгонял нерадивых.
Но, несмотря на занятость, генерал нашёл время, чтобы позаботиться о семье Арсена. Он послал в Новосёлки с припасами Кузьму Рожкова — после чигиринской осады держал его при себе, — и тот в один прекрасный день вернулся в Киев с Иваником, который взял самых сильных лошадей и воз побольше в надежде чем-нибудь поживиться.
Не заезжая на генеральский двор, они направились к Софии, побродили перед вычурными домами киевских вельмож, спустились на Подол.
Большой шумный город произвёл на Иваника сильное впечатление. Сияющие золотом купола церквей, каменные дома, просторные лавки, где можно было купить еду, соль, оружие и сбрую, нарядно одетые горожане и горожанки — все вызывало у него восторг и удивление.
Он только причмокивал, глядя на сверкающие топоры и блестящие лопаты, тяпки, серпы и острые лезвия кос, на хомуты и шлеи с уздечками, издающие запах свежевыделанной кожи, то и дело хлопал руками по пустым карманам.
— Ай-ай-ай, досада какая, знаешь-понимаешь!.. Все тут есть, кроме птичьего молока. Лишь чепухи не хватает — деньжат.
