До моих всхлипов и слез. До сумасшедшей пульсации и его глухого стона. До такой тишины, что слышу лишь стук сердца и сирены скорых за окном.
— Ты сдоила меня до последней капли.
Будто это не он нафаршировал меня спермой, а я сама, Марк довольно улыбается. И, крутанувшись, устраивает меня на своей груди.
— Шаталов, я прибью тебя за то, что ты сделал.
По ощущениям, во мне целый литр. Страшно даже представить, как буду подниматься и приводить себя в порядок.
О поездке в школу за Глебом и думать не хочется.
— Зато ты убедилась, что я не покойник!
— Знаешь что... — Набираю полную грудь воздуха. — Если хоть один из твоих живчиков окажется живее, чем написано в диагнозе... Если после этого ко мне пристанет хоть одна зараза, я одолжу у хирургов самый острый скальпель и доделаю то, что не сделала с тобой первая авария.
— Ты же потом плакать будешь громче всех! — самодовольно скалится этот гад.
— Не знаю, сколько там у тебя «всех», но я переживу. Одной слезинкой больше, одной меньше!
— Всего одной? — Улыбка Марка становится шире.
— Считаешь, достоин большего? — Не позволяя себе и дальше расслабляться, все же встаю.
От резкой слабости слегка пошатывает. А по ногам ручьями течет мой позор.
— Считаю, что достоин познакомиться с сыном.
Поправив боксеры и застегнув ширинку, Марк садится на кровать. Идеально отутюженный, опрятный, словно и не было между нами пару минут назад никакого безумия.
Такой чистенький, что хоть прямо сейчас называй ему номер школы и отправляй в одиночку разбираться с сыном.
— Мне нужно время. — Тряхнув головой, прогоняю глупые мысли. — Глеб ничего не знает. Я не могу просто так привести тебя в дом и сказать, что ты его отец.
— Прости. Время дать не могу. — Марк берет меня за руку и пытается притянуть к себе.
Еще недавно я была бы не против. Сама хотела его. Сама требовала большего. Но больничные стены и белесые потеки на ногах отрезвляют не хуже ледяного душа.
— По-прежнему считаешь, что можешь решать за нас двоих? — Вздыхаю.
— Девять лет прошло. Я и не подозревал, что у меня есть сын, — опустив голову, произносит Шаталов."
"— Ты очень правильно сказал. Девять лет! — Я стряхиваю с себя его тяжелую руку и пячусь к двери. — Девять лет, с тех пор как ты меня бросил. Девять очень долгих лет.
— Лиза.
На лице Марка отражается самая настоящая боль. Я вижу эти сжатые челюсти, желваки на скулах. Читаю во взгляде столько, что можно захлебнуться от эмоций.
— Все изменилось.
