Выставляю слугу вон, сам лечить буду, никому не доверю. Потом проверенную стражу у дома выставлю, а ну как еще кто посмеет на ее жизнь позариться? И самолично пойду выяснять: кто напасть посмел.
Хорошо, что любая моя в забытьи. Могу раны промыть и боли не причинить. А глаза мои, жадные, так и тянутся к странной тряпице, что у ней на грудь надета. Светлая, как молоко топленое, даже и не разобрать сразу, что одежа надета. На спине поуже, спереди расширяется. Ни пуговиц, ни шнуровки – как оно так ладно на высокой груди сидит, аппетитно полушария обхватывая? Заталкиваю ненасытную жажду поглубже, не до нее сейчас.
Промываю рану на плече как надобно и снова туго руку перематываю, потом кровь отовсюду стираю, где мелкие порезы были: не всегда она увернуться могла. Шестеро – да на одну? Несмотря на все умения, как выстояла зазноба, пока я не подоспел?
Раздумываю, но потом все же решаюсь ее странные порты без веревок стянуть. Они в крови все, зачем ей в заскорузлом спать? Снимаю с нее высокие сапоги (она только такие любит), а про себя смеюсь, что словно жена новобрачная в первую ночь разуваю.
Только плетки и золотых монет в сапогах мне не хватает. Никому бы такого не делал – а для нее и не на такое согласен.
Скидываю покрывало, окровавленное на пол, да укладываю Яру на простыни. Сверху меховых одеял набрасываю. Чтоб тепло моей птичке было.
Присаживаюсь рядом. Глажу ее по лицу осторожно. Даже не верится, что моя ершистая такой тихой может быть. Словно в ответ на ласку, она глаза свои колдовские открыла.
- Где я? – шепчет еле слышно.
- Дома, - улыбаюсь я, - теперь тебя никто не обидит. Я отлучусь ненадолго. Только разберусь с теми, кто посмел на тебя руку поднять.
- Хорошо, - выдыхает она, - Спасибо, Гор. Спас. Устала…
- Спи, моя маленькая. Спи. Никто тебя более не тронет.
Как есть, в окровавленной рубахе, выхожу к старшому и дружинникам. Горыныч, друг мой и наставник, ему только и могу Яру доверить. Тому много слов не надобно. Смотрит на рубаху, потом на меня.
- Кто?
- Яра-воительница.
Шестеро. Через две улицы.
- Яра? – Горыныч первый крепко зауважал ее после той поездки к валорам. Ведь столько людей наших из полона спасла, собой рискуя. Вся дружина после такого за нее готова была костьми лечь. А Горыныч – первый. Старый сотник невольно сжимает пудовые кулаки. - Жива? Одна была али кто из волчат ее?
- Жива. Но ранена. Тела найти. Вези сюда, здесь и досмотрим. Двоих людей под дверьми горницы поставь, пущай охраняют. И двоих под окна.
