Я тебя на воздух выведу, - он осторожно помогает мне встать. Я стараюсь идти, но у меня отчего-то подгибаются колени. И уши словно ватой заложило. Волхв подхватывает меня на руки и выносит в неприметную дверцу за княжьим столом. Как только за нами захлопывается дверь, он опускает меня вниз и бесцеремонно засовывает два пальца мне в глотку. Я пытаюсь вырваться, но сил нет совсем.
- Давай, моя звездочка, вот так, - приговаривает он, когда меня выворачивает наизнанку. Я обессиленно висну на его руках. Вижу, что заходят чьи-то ноги в сапогах.
- Что здесь... – едва слышу голос князя.
- Отравили.
- Что? Когда? – рычит Велеслав.
- Только что. Вино отравлено.
- Гор, немедля выясни что и как. Любым способом. Ярушка, да как мы тебя не уберегли-то? - князь берет мое лицо в ладони, но голова болтается, как у тряпичной куклы и глаза закатываются. Чувствую, что меня поднимают на руки.
- Куда ты ее?
- В мои покои. Надежнее их нет.
- Но…
- Сейчас не до стыдливости, Драг. Ее спасать надо, а враг рядом ходит.
У меня самое безопасное место в тереме.
[1]Очелье— это повязка на голову. Также этим словом называют часть головного убора, который прикрывает лоб.
Глава 19. (Беригор)
Ох, и вытрясла она мне душу! Сил моих нет.
Волхв, наверное, усыпил меня, проспал я беспробудно всю дорогу. Проснулся уже дома, в собственной постели. Едва глаза открыл, как пальцы сами по покрывалу жадно забегали. Не понял сразу – почему, а потом и сам на себя разозлился. Волосы ее шелковые искал, те, что гладил и промеж пальцев пропускал.
Как наяву чувствовал мягкость темных прядей. И так люто взалкал взгляд ее теплый увидеть, что аж выть хотелось. А потом и слова Драгомира вспомнил, совсем тошно стало. Неужели она и вправду меня вытащила, откуда никто не возвращался?
Вызвал Хелига верного, все-все у него расспросил, как дело было. Подтвердил он, что не дышал я и сердце не билось. А она начала мне на грудь нажимать и поцелуями дыхание свое в меня вливать. И требовала, уговаривала меня вернуться.
Горько стало, что не помню этого. Только сон дивный перед глазами стоит, где один только поцелуй был, но прижимал ее к себе и чувствовал тело гибкое, к моей груди прижавшееся. Отвечала она мне, с неменьшим пылом, жадно и сладко.
Эх, за ласку ее и душу отдать не жалко. И вдвойне горько, что наговорил ей дурного да глупого, потому как не хотел быть обязанным, тем паче – жизнью. А тут еще Драгомир шептался с ней душевно, словно и не друзья они, а нечто более.
