Заорали все и сразу, но разноголосицу перекрыл зычный голос Нины Борисовны:
– Моих это рук дело!
Пахому Федоровичу даже откашливаться не понадобилось.
– Ночью было тихо, только ветер свищет! – рявкнул он. – А в малине собрался совет! Все они бандиты, воры, хулиганы выбирают свой авторитет!
Только этого следователю Хлебникову и не хватало.
Дмитрий Дмитриевич был человеком хоть и ограниченным, но неплохим. То есть не получал удовольствия от причинения вреда ближним. Начальство ценило его за добросовестность и особенно за то, что в запой Хлебников уходил строго два раза в год, по праздникам: под новогодние каникулы и на майские.
Остальное время он был кристально трезв, а оттого сосредоточен и уныл."
"Больше всего Хлебников ненавидел две вещи: когда он чего-то не понимал или когда его не понимали. Дмитрий Дмитриевич ценил прозрачность мира. Он сам в какой-то мере вносил лепту в эту прозрачность. Среди Сысоевых он ощутил себя как в каком-то пьяном тумане: идешь неведомо куда, а из серой мглы на тебя то лошадь выплывет, то верблюд, то блоха на танке.
– А ну прекратить карнавал! – взорвался он.
– Балаган, – поправил его тот самый парень в джинсах и белой рубахе, который назвался юристом.
Хлебников диковато взглянул на него.
– Карнавал – это немножко другое, – извиняющимся тоном пояснил тот.
– Карнавал – это ик!.. в Бразилии! – влез Гриша.
– А балаган – в России, – подтвердил парень. – И в этом принципиальная разница между нашими странами.
Следователь не мог понять, издеваются ли над ним, и на всякий случай решил, что да, издеваются.
Не считая старца в инвалидном кресле, этот московский юрист, кажется, был единственным, кто пока не пытался признаться в убийстве. Из чего Хлебников сделал пусть и спорный, но ожидаемый вывод.
– Ты убил? – хмуро спросил он.
Макар Илюшин поднял брови.
– Почему вы, Дмитрий Дмитриевич, решили, что Пудовкина умерла насильственной смертью? Уже готовы результаты экспертизы?
– Результатов пока нет, но по всему видно, это убийство! – влез стажер, не выдержав такой наглости.
Воцарилось молчание. Саша нутром чувствовала, что подобная недобрая тишина обычно предшествует нанесению тяжких телесных. Стажер угрожающе пыхтел и шевелил ушами. Хлебников, налившись негодованием, принялся что-то черкать на листе.
Дело усугубил Пахом Федорович.
– Зачем твой дивный карандаш рисует мой арапский профиль? – осведомился он.
Карандаш с хрустом сломался.
