Вопрос должен был прозвучать как упрек, поскольку Бабкин был уверен, что ничем путным.
– Мне надо навестить Олега Сысоева, – неожиданно сказал Илюшин. – Есть предмет для беседы.
7Дом Олега встретил Макара тишиной. Конечно, эта была тишина в исполнении Сысоевых, то есть никто не голосил, не костерил на чем свет стоит непутевого алкаша Гришу и не цитировал малоизвестного Пушкина. Но на кухне гудел общий разговор, звенели ложки, а в дальних комнатах вполголоса ругался пылесос, засосавший что-то неперевариваемое. Под ноги Макару при входе выкатился кот Берендей и деликатно мяукнул, намекая, что пора бы его покормить.
– Прости, дружище, это не ко мне. – Макар потрепал Берендея по толстому загривку. – Я бы на твоем месте мышей ловил.
Умное лицо кота отразило все, что он подумал, услышав это предложение. Берендей негодующе фыркнул, вскинул хвост и пошел, модельно качая пушистыми бедрами, в сторону кухни.
Макар прислушался. Вычленить из разноголосицы тембр Олега ему не удалось, и он заключил, что Сысоев со всеми вместе не обедает.
«Главное, чтобы на работу не сбежал». Илюшин не стал звонить и договариваться о встрече, ему было важно застать парня врасплох.
Наудачу дошел он до комнаты Олега, постучал без особой надежды на успех, но изнутри отозвались:
– Макар, входи!
– Откуда ты знал, что это я? – поинтересовался Илюшин, открывая дверь.
Олег, сидевший у стола и что-то мастеривший из деталей радиоприемника, усмехнулся и с удивительной для него словоохотливостью сообщил:
– Ты один стучишься. Остальные просто дверь вышибают.
И правильно. Какие у меня могут быть секреты?
«Стадия острого сарказма, – определил Макар. – Взрослеет мальчуган».
Мальчуган, выше его на голову, вернулся за стол.
– Ничего нового?
– Отчего же, – светски сказал Илюшин, пожимая плечами, – кое-что новенькое все-таки есть.
Олег оторвался от своих деталей и пристально взглянул на Макара."
"– Раз уж мы так удачно заговорили о секретах, – продолжал Илюшин, – будь любезен, объясни мне, зачем ты соврал?
Несколько секунд Олег молчал.
Это было не обычное его молчание, наполненное невысказанными словами, а молчание камня, который уронили и он летит, не зная еще, разобьется ли сам или расколет чью-то голову.
– Когда? – выдавил он наконец.
– Ты отлично знаешь когда. Но я тебе напомню. – Голос Илюшина не утратил свойственную ему мягкость, но сейчас это была мягкость кота, играющего с мышью. – Когда сказал мне, что провел двадцать минут, беседуя со своим другом о возвышенных материях.
