Но злился и из-за того, что не дождался «вчера» в институте окончания того злополучного собрания. Одиннадцатого октября (в мой последний учебный день в МехМашИне) я отучился буднично — от предыдущих дней октября его отличал лишь тот факт, что рядом со мной на лекциях и во время перемен не было Ларисы Шировой. Лара в этот день в институт так и не пришла. Поэтому я после занятий пошёл не к себе в комнату — отправился вместе с Наташей Тороповой в женский корпус. Там я и увидел Широву.
Опухшее от слёз лицо лежавшей на кровати Ларисы — эта картинка стала вторым ярким слайдом того дня.
Я точно запомнил, что при виде Лары у меня из головы мгновенно выветрились все упрёки и язвительные шутки, которые я придумал за тот день. Такой расстроенной и потерянной я Ларису никогда не видел: ни до того дня, ни даже после. Мне запомнился витавший в комнате коктейль из запахов цветочного парфюма и спирта. И свежий запашок алкоголя, что я уловил в дыхании Шировой. Я увидел на столе пустую кружку и баночку со спиртом, которую девчонки хранили «в медицинских целях» (отметил, что уровень жидкости в ней опустился на толщину пальца ниже середины).
Не заметил на лице Ларисы следы от косметики. Но разглядел там ещё влажно блестевшие извилистые полоски, соединявшие Ларины глаза и рыжие пряди волос на висках.
Запомнил я, как Широва судорожно всхлипнула при виде меня. Что было дальше — эти воспоминания будто заволокло туманом. Сквозь этот туман проглядывались моменты, когда Лариса прижимала лицо к моей груди и рыдала: жалобно, словно раненный щенок.
Помню, как она мне что-то твердила о «лямочках» на бюстгальтере. И о своей одежде, с которой утром «всё» было «неправильно». Многие из Лариных фраз отложились в моей памяти не дословно, будто я тогда просто не поверил в них. Выделил из потока жалоб и признаний лишь самые важные моменты. Ларе тогда казалось, что у неё и у Вени Сельчика ночью «что-то было». Твердила мне, что ничего не помнила: будто проспала всю ночь.
И тут же сыпала жалобами и догадками, подтверждавшими (с её точки зрения): ночью она «не только спала». Я запомнил, как Лариса вцепилась в мою одежду…
Воспоминания о том, как мчался от комнаты девчонок к выходу из общаги, не сохранились в моей памяти. А вот в том, что днём одиннадцатого октября ярко светило солнце, я не сомневался: оно едва ли не ослепило меня, когда я выбежал из женского корпуса. Ещё меня тогда ослепляла клокотавшая в моей душе ярость.
