«Интересно, а где мама с Ниной?» — думаю я, осматриваясь по сторонам. И натыкаюсь на темный от злости взгляд сестры.
«Ну и глазей! Тебе тут точно ничего не обломится!» — сообщаю ей мысленно.
Вполуха прислушиваюсь к разговорам.
— Послезавтра в час дня, — вещает соседям Тимофей, технично выпроваживая их из дома.
А когда народ расходится, берет мою ладошку в свою лапищу.
— Покормишь? Устал как собака, — признается он в сердцах. Вглядываюсь в понурое, осунувшееся лицо. В глазах плещется боль, а губы сложены в тонкую складку, придающую Тимофею отстраненный и жесткий вид.
«Ты не такой!» — хочется закричать от отчаяния и страха.
— Согреть борщ или курицу с пюре? — уточняю я несмело.
— Да что дашь, — лениво тянет Тимофей и добавляет со вздохом: — Очень тяжело, Лерочка.
Поддавшись сумасшедшему порыву, целую ладонь мужа. Затем покрываю быстрыми поцелуями лицо.
— Тимочка, мой дорогой! — тараторю я, обхватывая небритые щеки ладонями.
Легкая щетина немного щекочет кожу, словно напоминая.
Жизнь продолжается.
Мы — вместе.
Муж увлекает меня в темную гостиную. Один рывок — и я тут же оказываюсь прижатой к широкой груди.
Яростным поцелуем Тимофей сминает мои губы. А затем, услышав голоса, отстраняется.
— Экстренная реанимация в условиях цыганского табора, — усмехается он невесело. — Пойдем. Люди ждут.
А на кухне уже согрет борщ. Расставлены тарелки. Богдан хозяйничает как у себя дома. И мама, надев мой фартук, моет посуду после вселенского чаепития.
Идиллия!
Вот только мне становится не по себе.
Трясущейся рукой наливаю борщ по тарелкам. Сперва Тимофею, потом Богдану.
— Там у нас вроде оставались соленые огурцы, — тянет тот, поднимаясь. Ленивой походкой идет к холодильнику и торжественно оповещает всех собравшихся: — Моя мать передавала…
— В судке на верхней полке, — отвечаю на автомате.
Сажусь рядом с мужем. Любуюсь, как он жадно ест. И отодвинув пустую тарелку в сторону, внимательно смотрит на мою мать.
А та уже самозабвенно вытирает чашки. Ставит их на поднос.
— Вы надолго в Шанск, Ольга Владимировна?
Дергаюсь инстинктивно.
Я их друг другу не представляла. Да и маму по имени-отчеству не называла никогда в разговоре. Значит, мой великий и ужасный Морозов наводил справки. Собирал досье. А мне даже словом не обмолвился. Да еще у меня выспрашивал. Вопросики задавал. Наверняка сверял полученную информацию.
Противно! Как же противно, когда близкий человек ведет двойную игру.
— Так мы к Лерочке приехали, — весело тараторит мама.
