– И вы по ней его искали? И всего год? – недоверчиво спросил Лев Иванович. – Не поверю!
– Правильно не веришь, – кивнул уголовник. – Это мы на всякий случай, для подстраховки выяснили. Но вот была у него еще вторая особенность, причем в штанах, и ее тоже, как ни крути, не изменишь. Волчара-то красивую жизнь любил, так что в дыре какой-нибудь хорониться не стал бы. Вот мы проституток по всем крупным городам и настропалили за хорошую мзду его искать – сам понимаешь, что это значит, когда смотрящего кончат и общак уведут, тут уж у нас со всех сторон подмога была.
Вот в Питере его через год и нашли.
– И что же это за особенность такая?
– Да когда он голышом в детстве бегал, его собака какая-то за наше мужское хозяйство и тяпнула. И с тех пор у него член на сторону смотрел, причем совсем на сторону. Все наши шалавы об этом знали и между собой обсуждали.
– Как же его в армию взяли, тем более в спецназ? – удивился Гуров.
– Так в обычном состоянии он нормально выглядел.
– Почему же он не прооперировался?
– Да он еще здесь с врачами консультировался, и ему объяснили, что это опасно: одно неверное движение – и он на всю оставшуюся жизнь уже не мужик, вот он, видимо, и тогда, и после поостерегся.
– Но это был точно он? – все-таки еще раз спросил Лев Иванович.
– Блин! – не выдержал Седой и рассмеялся. – Расстрел отменили, так ты, Гуров, решил меня так угробить? – И повторил: – Да, точно! Точно! Тем более что он и меня признал, и еще кое-кого, да и цацки из тех, что он у мэра взял, еще не до конца спустил.
Все мы, конечно, не вернули, но хоть часть привезли, все лучше, чем ничего.
– Тогда у меня второй вопрос, который к тебе тоже никакого отношения не имеет. Ты такого человека, как Геннадий Дормидонтович Шалый, знаешь?
– Сын Шалавы, что ли? Знаю, конечно. Он, как из армии пришел, все здесь крутился и про Волчару вынюхивал.
– И вы его пристегнули к поискам.
– Грех было не воспользоваться. Понимаешь, Гуров, одно дело, когда ищут по обязанности или за деньги, и совсем другое, когда из ненависти.
Тут у человека, как у собаки, верхнее чутье появляется, он своего врага нутром почует. Сунули мы ему деньжат немного…
– Ствол паленый, на котором три трупа висят, – невинным тоном продолжал Гуров.
Седой смерил его тяжелым взглядом и сказал:
– Мы вроде договорились.
– Это я просто к тому, что чистый, незасвеченный пожалели.
– Слишком большая честь для него, – буркнул Седой.
