Могучий удар об воду, расходящиеся волны, непрекращающийся грохот. Состав выгибается, не успевая отправлять один вагон за другим в мясорубку, где они мгновенно превращаются в груды смятых коробок, изувеченных до полной неузнаваемости.
Причем это еще не все, их разрушение продолжается.
А вот теперь точно все – последний вагон сошел с рельсов и несся к месту гибели юзом, затем брюхом бухнулся на кучу погибших собратьев, закружился, будто стрелка кошмарного компаса, не устоял, свесился набок и рухнул в воду, почти не погрузившись.
А с чего ему погружаться, если река уже завалена обломками крушения.
И сразу в нескольких местах вспыхнуло пламя: неяркое, быстро расползающееся, дымное. В груде исковерканных вагонов все еще трещало, лопалось и звенело. Там что-то деформировалось, ломалось, но через эту какофонию начал пробиваться жуткий звук: единый крик десятков или сотен искалеченных, испуганных, заживо сгорающих людей.
И сквозь все это донеслось одинокое, тонкое, детское, пронзительно-мучительное:
– Мама! Мамочка!
Крик из тех, которые подстегивают кнутом.
Карат, не раздумывая, бросил на дно лодки банку так и не открытой тушенки, схватился за весла.
Он тут, он рядом, до места катастрофы метров двести, не больше. Он быстро доберется, он успеет помочь хоть кому-нибудь. Всех там не спасти, это очевидно, но хотя бы одного, двух, трех. Сколько выдержит лодка.
И этого голосистого малыша вытащить надо обязательно. Вряд ли он сильно пострадал, не может искалеченный ребенок перекрикивать рев обезумевшей толпы.
Чем ближе Карат приближался, тем больше различал жутких моментов. Крик, поначалу монолитный, быстро разбился на разнообразные звуки. Где-то тонко пищит младенец; его перебивает примитивный мат – кто-то без малейших изысков сквернословит нечеловеческим голосом; отчаянно визжат женщины; все тот же детский голосок продолжает надрывно звать маму.
Да быстрее ты! Быстрее! Пока доберется, там все сгорит синим пламенем.
Этому корыту дико не хватает мотора.
И тут в многоголосый крик, сопровождающий продолжающийся грохот сминаемого завала вагонов, вплелся новый звук.
Хорошо знакомый и тоже жуткий, только по-своему – утробное урчание развитого зараженного.
Карат поднял голову, оборачиваясь влево. Там, на ровном огрызке автомобильного моста, во весь рост выпрямилась исполинская тварь. Метров пять ростом, никак не меньше. Распрямилась, представ во всей красе, стоит, будто на балконе, вытаращилась вниз и радостно урчит в предвкушении сытного обеда.
