Из-за навалившейся в первой декаде июня на город душной жары пришлось сменить строгий костюм на холщовые брюки и легкую белую косоворотку. В такой одежде по виду я чистый председатель сельсовета. Который коровам строго так вещает: «Удвой удой, утрой удой, не то пойдешь ты на убой!» М-да, мысли сегодня в голову лезут какие-то странные.
Я вернулся с фарфоровой чашкой кофе за рабочий стол. Только отхлебнул глоток, как появился Фадей с грудой папок. Меня ожидал бумажный день. И сегодня у меня на подпись совершенно неприличное количество документов.
Он положил передо мной папку и отказался от кофе:
– Барские забавы.
И запыхтел своей терпкой самокруткой. Папирос и сигарет он принципиально не признавал. Сам скручивал убойный едкий табак и засовывал самокрутки в дарственный позолоченный портсигар от самого Фрунзе. Мне известно, что у него имелся еще именной портсигар от Троцкого, который он благоразумно запрятал подальше и никому не показывал.
– На этот запрос из наркомата даже не знаю, что и ответить, – ткнул Фадей пальцем в очередной документ.
– Извернулся как мог, поиграл словами. Но не знаю…
– Сойдет, – я поставил подпись.
Ставил свои закорючки я почти не глядя. В лице Фадея из лихого казачьего рубаки расцвел махровый бюрократ. Он мог ответить на любую бумагу, составить любой план. И фактически делал за меня всю ненавидимую мной бумажную работу. И доверял я ему полностью.
После обеда я махнул ему рукой:
– Остаешься за меня на хозяйстве. А я в аэроклуб.
– К Летчику на крюшон, – кивнул Фадей.
– Точно. Часа через два буду. Спросят – я на встрече с агентом.
Встреча с агентурой для оперативника – это дело святое. Тут вопросов никаких быть не может. Хотя для начальника Управления Гаевского не святое. Он не оперативник. Он политик и бюрократ. Правда, в этих ипостасях неплох…
Глава 13
Засушливое лето 1919 года. Выжженная солнцем степь, где постоем стоял мой особый эскадрон.
Я отдыхал в палатке после ночного рейда, и тут бойцы забегали, зашумели, загалдели.
Послышался стрекот – странный, не похожий на выстрелы, но явно механический.
Выйдя наружу, я увидал, как на потрескавшуюся от жары землю садится хлипкий аэроплан. Красиво сел. Картинно. Проехался по земле и застыл.
Для меня, прошедшего Первую мировую, это вещь привычная. А многие красноармейцы из станичников и крестьян застыли, раскрыв рот. Или радостно загалдели. Или истово крестились.
Из кабины легко выпрыгнул летчик.
